Где-то посреди празднества, среди вин, льющихся рекой, пения фанфар и барабанной дроби, я заснул. Этого следовало ожидать: я целый день пробегал, как сумасшедший, две ночи до этого не спал от волнения, так что ничего удивительного. Пир продолжался, но теперь уже словно во сне, в безумной круговерти искаженных страхом или сияющих лиц, мелькающей перед глазами булыжной мостовой. Воспоминания целого дня смешались, слились в одну расплывчатую бесформенную картину и заполнили собой глубокую чашу сна.
Следующим, что я почувствовал, был взрыв шума и света, который обрушился на мою голову. Оказалось, кто-то просто раздвинул шторы, и из окна хлынул яркий свет весеннего солнца, бьющего сквозь кучерявые белые облака.
Я обнаружил, что лежу в каком-то странном помещении, в одной из гостевых комнат трактира, причем не самой дешевой. Помимо меня тут же находились трое остальных Медведей: Денч уже избавился от медвежьей шапки и куртки и обнажил волосатую грудь; Филип и Ноэр еще не сняли шкуры, сквозь прорези в Ноэровой маске было видно, что его глаза крепко зажмурены.
— Ну и вонь! Сперва перепились пивом, а потом всю ночь портили воздух! — воскликнула сестра Келлера, заслоняя свет своей тушей. Выставив огромную грудь, она уперла жирные руки, похожие на свиные окорока, в такие же необъятные бедра.
— Погоди, еще не так завоняет, когда я скину штаны, — проворчал Денч, закрывая глаза рукой и щурясь от слепящего света.
Сестрица Келлера расхохоталась своим громовым смехом и, тяжело топая, убралась из комнаты.
— У меня все болит, — пожаловался Филип, не открывая глаз.
Я с трудом сел в постели, при этом медвежья шапка почему-то осталась у меня на голове. Я взялся за нее сомлевшими за ночь руками и потянул, но она не снималась. Я потянул сильнее, подергал туда-сюда — не терпелось освободить потные слипшиеся волосы и как следует почесаться. Однако шапка застряла намертво, черт ее дери! Пришлось остановиться, чтобы не вывалить остатки вчерашних устриц на мохнатые коленки. Сейчас об этих устрицах и думать не хотелось — белое сочное мясо и густые соусы, фу-у.
— Пришили они нам эти шапки, что ли? — проворчал я. — Или приклеили ночью?
Денч, сидевший без шапки, вытаращил на меня глаза. Филипп поднял руку и похлопал себя по голове.
— А-а, я еще в ней?
— Хорош орать, — простонал Ноэр из-под одеяла.
— Царица небесная, а я ведь и вправду не могу ее стащить! — Филип разлепил веки.
— Развяжи завязки, — попросил я и повернулся к нему спиной.
— Баллок, они развязаны, — ответил Филип. — Булочник Сансом вчера вечером ослабил все шнурки, разве не помнишь? Он еще назвал нас лучшими Медведями за всю историю города.
— Ну тогда снимай ее с моего котелка, а то у меня не получается.
Филип потянул с обеих сторон за плечи.
— Слушай, кажется, она прилипла!
— Дерни посильней, — велел я, — как будто отрываешь бинты от раны.
Он дернул, и я взвыл от нечеловеческой боли.
— Баллок, чтоб тебя! — Ноэр на мгновение оторвался от подушки. Лицо у него было ужасно бледное и помятое.
— Что же они такое сделали?! — Я уже чуть не плакал. Вчерашнее спиртное опять ударило в голову, глаза выпучились, как бутылочные пробки. — Пришили треклятую шапку к телу?
Филип стоял сзади и с интересом разглядывал мою шею: я чувствовал тепло его дыхания. Хвала небу, мой нос не различал запахов, не то желудок вывернулся бы наизнанку.
— Клея вроде бы нет, — сообщил он. — Подойди ближе к свету, дружище. Нет, никакого клея и ниток тоже. Шапка просто… приросла. Выглядит так, будто она сверху прилеплена к коже, и если поддеть снизу, она слезет, ну, как шкура с овцы, только вот ничего не выходит.
Медвежья голова Филипа маячила у меня за плечом. Я взялся за нее и потянул.
— Эй, прекрати! — завопил Филип. — Со мной проделали ту же штуку!
Ноэр, наконец, сел в кровати. Его покрасневшие глаза в прорезях маски, казалось, метали молнии.
— Да что с вами такое, а? — Он схватился за шапку и едва не оторвал собственную голову, потом, пораженный, сполз на подушку и накрыл ладонью рот.
Денч расхохотался.
— Не понимаю, с чего вы так обессилели, что не можете скинуть шкуры. — Он встал, и меховые штаны свалились с него на пол. Денч с удовольствием подставил тело свежему ветерку, дующему из окошка. — Медведь не может себя раздеть! Где это слыхано?
— Видишь? — Филип взялся за свою куртку. — Так и есть.
Денч перешагнул через вытянутые ноги Филипа и взял с резного комода сложенные штаны, потом натянул их, наблюдая, как Ноэр воюет с шапкой, а я со своими медвежьими штанами, которые сидели так же крепко, как все остальное.
— Ерунда какая-то, — пробормотал Филип. — Снять шапку я не могу, зато внутрь рука проходит совершенно свободно. Смотрите, щупаю: вот моя кожа, потная и скользкая, а вот — отдельно — медвежья шкура. Шлеп, шлеп.
Я последовал примеру Филипа. Да, я мог просунуть пальцы под шапку и потрогать собственные волосы, но как только убирал руку, медвежья шкура вновь прирастала к коже.
— Не нравится мне все это, — сказал я. — Сколько мы вчера выпили? А что, если это просто сон или похмельный бред?
