Вот только, как говорил великий певец Есенин 'Жаль только, жить в эту пору прекрасную'… В общем, до фуршета дойдут не все. И первые на сокращение штатов — естественно мы, черные. Чернорабочие, можно сказать.
С другой стороны — как‑то после первого раза появилась уверенность, что эти… СВОИ — не бросят. Да, мы расходный материал, мясо, фарш. Но… мы им пока нужны. И не на убой нас, выходит, гонят. На смерть, но не на верную гибель. Уже сидя в готовности под бруствером — покосился — недалеко группа офицеров — наш Кане, кавалерист с обвислой мордой, и новый, союзный артиллерист, судя по всему. В песочке, с короткой шашкой — бебутом на поясе подле длиннющего кабура. Он внимательно осматривал из‑под фуражки, напоминавшей по виду английские, времен первой мировой, с квадратным козырьком, укрепления, временами приникая к установленной на треноге здоровенной зрительной трубе с козырьком над объективом. Потом покусывал усы, морщился, и что‑то записывал на планшет. Кане его о чем‑то спросил, тот развел руками. Но все это выглядело как‑то обнадеживающе… по — деловому. Хорошо, когда так.
— Ну, что, пробежимся за нашим боровом? — услышал я сбоку. Повернул голову — ну да он самый. Минометчик. Подмигивает мне, весело так, а глаза блестят совсем нехорошо, как говорят 'безумным блеском'. От такого блеска отодвинуться бы подальше…
— Ты чего задумал? — тихо спрашиваю его
— Я? — распахивает он наиграно — наивно глаза — Да что ты! Я уже ничего… все и без меня будет. Вот увидишь!
Говорит он это так уверенно, как может говорить только окончательно съехавший крышей. Или религиозный фанатик… что, в общем‑то, одно и то же. Я выдохнул, по сторонам зыркнул… Ну, и делать‑то что?
— Слушай… Ты, это… Во. Тебя как звать‑то? — отлично, сейчас контакт найдем как‑нибудь.
— А, меня‑то? — да, знаешь, нас с братом батюшка…
Договорить он не успевает — воздух прорезает свисток, и мы снова вскакиваем, и, перебравшись через бруствер, с воем бежим в атаку.
А дальше все было как в дурном кино. Мы все орем так, для порядку, не особо и громко — и впрямь воем, 'ура' тут не кричат, просто эдак протяжно — 'А — а-а — ааа!'. Ну и чего зря силы тратить, если бежать еще километр, да и нет приказа до конца идти — как утром, до проволоки, и обратно. Если свистка раньше не станет.
И тут буквально рев такой! Сразу аэродром на ум пришел. Минометчик, он перелез бруствер — и вперед с ревом рванул. Вот только… бежит он, не как все мы — винтовка поперек себя, кто поопытнее — наискось, штыком к левому плечу вверх. Так какая — никакая, а защита, научно выражаясь, жэ — вэ — о. Пустяковая защита, да кто не бегал навстречу пулям, не поймет все одно, как ни объясняй. Они, небегавшие, кто пообразованнее — про статистику расскажут и теорию Ендшейна. А кто бегал — тот и за ломиком спрячется. В общем, кто в курсе дела — так, а остальные просто поперек себя винтовку, и трусцой вперед.
А этот — в уставное положение для штыковой атаки, приклад шейкой к бедру, правая рука сзади на замахе, левая за цевье направляет, к поясу прижата, штык на уровне груди… И бежит — почти что прямиком на взводного, ревет… Замерли все, даже кто с бруствера смотрел, похоже, притихли. А тот все несется — вот взводный, с перекошенной мордой рвет с кабура револьвер, вскидывает…
И тут минометчик делает рывок, и всем уже видно — проскакивает он мимо. Так, как ревел и бежал — так мимо и пролетает.
И в этот момент — хлопок. Выстрел. И еще, и еще два. Рев оборвался, минометчик ружье выронил, да так и упал. От бруствера он и тридцати шагов не пробежал.
И стоим мы все, остановились, смотрим на это. Вот кажется мне, не у одного меня ствол винтовки‑то в сторону взводного пошел. Да только… Он в своем праве. Имеет он право на поле боя штрафника застрелить. ПОТОМ ему за то ответ держать, если найдется, кому спросить. А на поле боя — полное право имеет. И ведь, тут не спишешь, на шальную пулю‑то. А может, и хрен с ним, со списыванием? Один раз я его уже не пристрелил, и тогда Балу погиб…
Додумать дурную мысль не получается — сзади всех подхлестывает крик Кане:
— Рота, вперед! Продолжать атаку!
И этот крик и отрезвляет и всех нас, и словно будит оторопевшего взводного, замершего с дымящимся пистолетом в трясущейся руке.
— Вперед! Пристрелю! Трусы! Изменники! — внезапно каким‑то фальцетом истерически взвизгивает взводный, и тут же, без всякой паузы, действительно стреляет. В мою сторону, сука такая, стреляет, я ж следом за минометчиком шел. Правда, и впрямь в сторону — пуля проходит где‑то совсем в стороне… уходит она в сторону лагеря. Инстинктивно руки тянутся прикладом по зубам дать. А он тут еще раз — теперь в другую сторону — в спину уже бегущим вперед. Один штрафник падает — неужели убил, гадина? Но упавший тут же вскакивает, и бежит вперед — если и зацепил, то несильно. Слава Богам, дальше пустые щелчки. И непрекращающийся визг, словно Новодворская на митинге. Пробежал мимо, на полном серьезе сдерживаясь, чтобы не уработать гниду с разбега. Пробегая, отметил — минометчик вроде жив, но кровищи…
Дальше все было почти как прошлый раз.
