— Ну уж, не сегодня, — сказала Лорел. — Но скоро. Прямиком в Англию. Мне там нужно встретиться с одним человеком… — На какой-то момент сердце сжалось от страха: забыла название… но тут же вспомнила. — Флутинг! — сказала она. — Спросить кого угодно на Хай-стрит. Старики до сих пор кличут его "папашей".
— Что это ты говоришь? — спросил Альберт.
— Маргаритки, — ответила она и засмеялась. — Я, кажется, говорю о маргаритках. Ладно, пошли!
Боб широко улыбнулся, обнажив розовые, как у младенца, десны.
— А я думаю, если следующий раз придется отправляться в Бостон, — лучше поеду поездом.
Лорел поддела носком туфли часы Брайана.
— Ты уверен, что они тебе не нужны? Выглядят дорогими.
Брайан улыбнулся, помотал головой и поцеловал ее в лоб. Как приятно было поцеловать ее. Он чувствовал себя заново родившимся, каждый дюйм его тела — новенький, свежий, не тронутый окружающей средой. Ему показалось — стоит раскинуть руки и он сможет полететь.
— Черт с ними, с часами, — сказал он. — Я знаю, что такое время. Знаю, сколько его.
— Ну и сколько сейчас?
— Тридцать минут спустя сейчас.
Альберт хлопнул его по спине.
Они пошли все вместе к выходу, лавируя среди пассажиров, недовольных задержками рейсов. Многие оборачивались на них с любопытством. И не потому, что, судя по всему, носы их недавно кровоточили, и не потому, что они весело хохотали среди мрачной публики.
На них обращали внимание потому, что все они выглядели каким-то образом ярче, чем все остальные в переполненном аэропорту.
Они были более реальны.
Все пятеро теперь бежали к эскалатору навстречу огромному миру, который начинался за ним.
Вот как все это было.
В июле 19.. года, в ту ночь, когда на севере Новой Англии спала наконец самая страшная за всю ее историю жара, в западной части штата Мэн разразилась невиданная по силе буря.
Мы жили на озере Лонг-Лейк и заметили, как первые порывы ветра били по глади озера перед самым закатом. За час до этого был полнейший штиль. Американский флаг, который мой отец вывесил над лодочным сараем еще в 1936 году, безвольно приник к штоку. Жара стояла густая, осязаемая и, казалось, такая же глубокая, как вода в озере. После обеда мы все втроем ходили купаться, и даже в воде не было спасения, если не уплывать на глубину. Но ни Стеффи, ни я не хотели этого делать из-за Билли. Ему было всего пять лет.
В полшестого мы перебрались на верхнюю террасу с видом на озеро и принялись за холодный ужин, безо всякого энтузиазма ковыряя салат с картошкой и пережевывая бутерброды с ветчиной. Никому, похоже, ничего не хотелось, кроме пепси-колы, стоявшей в железном ведерке с кубиками льда.
После ужина Билли отправился играть, а мы со Стеффи остались на террасе и молча курили, изредка поглядывая в сторону Харрисона на противоположном берегу озера. Деревья там стояли пыльные, пожухлые. На западе, словно армия перед наступлением, собирались огромные фиолетовые грозовые тучи, среди которых то и дело вспыхивали молнии. И каждый раз при этом радиоприемник нашего соседа Брента Нортона, настроенный на классическую музыку, откликался громким треском. Нортон имел адвокатскую практику в Нью-Джерси, а на Лонг-Лейк у него был только летний коттедж. Года два назад у нас с ним возник конфликт из-за границы участков, дело дошло до суда, и я выиграл. Как считал Нортон, выиграл только потому, что он — нездешний, и с тех пор отношения между нами оставались довольно прохладными.
Стефф вздохнула и принялась обмахиваться верхним краем купальника.
— Не хочу тебя пугать, — сказал я, — но, думаю, скоро начнется сильная буря.
Она посмотрела на меня с сомнением.
— Вчера тоже были тучи, и позавчера, но разошлись…
— Сегодня не разойдутся.
— Ты уверен?
— Если буря будет очень сильной, нам надо будет спуститься вниз.
— Ты думаешь, она будет сильной?
Мой отец первым построил на этой стороне озера кирпичный дом, в котором можно было жить круглый год, но в 1938 году буря разрушила его до основания, даже стены не уцелели. Остался только лодочный сарай. Через год отец начал строить новый дом.
— Не знаю, — сказал я, что в общем-то было правдой, поскольку о большой буре тридцать восьмого знаю только по рассказам. — Но ветер с озера может разогнаться, как скорый поезд.
Чуть позже вернулся Билли, жалуясь, что играть стало не интересно, потому что он "весь взмок". Я взъерошил ему волосы и открыл для него еще одну бутылку пепси.
