Свою рябую жену считал первой красавицей на весь район. Сухощавость ее объяснял тем, что она часу даром не просидит.
Сам Перфилка работник на все руки. Больше всего пристрастился к плотничьему делу. Хотя в колхоз и не шел, но колхозные конюшни строил, в большом амбаре сусеки чинил, помогал колхозным плотникам телеги собирать.
В последнее время его стало брать раздумье. Почему Лобачев, бывший опекун его, теперь по снохе даже родственник, позволил идти своему Карпуньке в колхоз? На троюродного дядю Митеньку совсем раздосадовал, но жена объяснила ему это просто:
— Им куда деваться? Раскулачат. А нас чего? Мы бедняки.
Уперся Перфилка:
— Все войдут, один останусь. Режь — не пойду!
Твердо решил Перфилка. Оттого и картошкой поперхнулся, когда за ним пришли.
— Баба, — обратился к жене, — ты молока к обеду не давай. И так налопались здорово. Масла больше скопляй.
Баба чуть не проговорилась, что молока совсем и нет и копить масло не из чего, но спохватилась:
— Мне молока, Перфил, не жалко. Там семь горшков не снятых еще стоят, куда теперь ставить буду, и сама не знаю.
— Блюди, баба, — серьезно посоветовал Перфилка. — Продадим творог.
— Знамо, продадим, — согласилась жена.
Встал, отряхнулся, надел пиджак с пестрым воротником, нахлобучил шапку.
Баба предупреждающе намекнула:
— А ты мотри, Перфил!
— Будет зря-то, — успокоил он. — Может, насчет работы.
— Гляди, работы… Скрутит он.
— Вожжи лопнут.
И Перфилка в сопровождении вестового направился в совет.
— Здорово! — весело обратился Перфилка к Скребневу.
— Здравствуй, товарищ, — мягко ответил Скребнев. — Садись на табуретку.
— Можно, — согласился Перфилка.
Табуретка под ним заскрипела, он встал, осмотрел ее, подвигал на ножках и заключил:
— Починки просит.
— Ничего, потерпит.
— Плохо сделана. Видать, не в моих руках была.
Скребнев ничего не ответил, а, исподлобья посмотрев на Перфила, спросил:
— Это ты и есть Перфил Федорович Кудрявцев?
— А кто же? — засмеялся Перфилка.
— Почему в колхоз не идешь?
— Да почему… Да как тебе сказать…
— А все-таки?
— На лодырей не работник.
— На каких лодырей?
— На всяких. Разных там.
Скребнев помолчал. Потом тихим голосом принялся увещевать:
— Вот что, Перфил Федорыч, я наедине с тобой хочу поговорить. Советую тебе: не медли. Иначе поздно будет.
— На тот свет отправят?
— Не на тот свет, а себе хуже сделаешь.
— А чего мне будет? Я не кулак.
— Не кулак, это верно, только похуже.
— Как растолковать?
— Подкулачник ты, — вот как растолковать.
Ничего на это не ответил Перфилка. Он же знал, что всех, кто не шел в колхоз, обзывают подкулачниками.
— Вас, индивидуалов, — чуть повысив голос, продолжал Скребнев, — совсем осталось немного. А с тобой, в частности, мы церемониться не будем. С весны мы таких, как ты, выселим на Палати, а там песок.
— Меня, товарищ, вы никакого права не имеете, — грудным голосом заявил Перфилка.
— Что ты там рассуждаешь о праве? О тебе и речи быть не может.
— Какое на меня право?
— Коль хочешь знать, мы даже права голоса тебя можем лишить.
— Э-эва! — удивился Перфилка. — За что бы?
— За это. Ты кто? Говоришь, бедняк? Ну, слушай, кто ты в самом деле.
И, как сказку, начал Скребнев рассказывать Перфилке про всю его жизнь. Вышло как-то чудно: что был Перфилка бедняком, что батрачил у Лобачева — об этом только упоминалось, а то, что он торговал воблой, — стало быть, все-таки бывший торговец, что гнал самогон, — стало быть, враг и хищник хлеба, — все это осталось. Мало того, Скребнев еще добавил, что он, Перфилка, до сего времени задатка на тракторы не внес. Стало быть, совсем противник советской власти. А что агитацию ведет против колхоза, это уже контр.
— Тьфу, черт! — вспотел Перфилка.
Всего досаднее было то, что Скребнев не кричал на него, как на других, не топал ногами. Говорил мягко, ласково, оттого и бесчисленные пороки Перфилкины были бесспорны, убедительны.
Будто молния сверкнула перед глазами и озарила все его хозяйство. Вспомнились аппараты, отобранные милиционерами, купленная лошадь, корова, плуг, починенная изба. Дрожь забила Перфилку. Чуть было не крикнул: «Иду, иду», но прозвучали слова жены: «Мотри, Перфил, скрутит», и твердо отрезал:
— Что хошь, режь меня, все равно не пойду!
— Если так, то и разговор наш окончен, — тихо заявил Скребнев. — Лошадь, нажитую на хищническом истреблении хлеба, мы возьмем, корову — тоже. Тебя на самом законном основании, как бывшего торговца и подкулачника, лишим права голоса. Иди домой, а мне обедать пора. Думал, с человеком говорю…
Скребнев встал, взял портфель, положил маузер и шагнул к двери. Перфилку с табуретки словно сбросило. Потный, красный, с испуганными глазами, он метнулся к Скребневу и схватил его за рукав:
— Товарищ, постой! Товарищ, а ты погодь.
— В чем дело? — спросил Скребнев.
— Я ничего… Я что же… Баба только… — А я — как люди. Раз все туда, я тоже…
— Пойдем в правление.
