За Ломакина я не волновалась – Илья ему в драке не соперник. После непродолжительного разговора, Ломакин вернулся с сумкой, пронес ее в комнату, вытащил в прихожую магнитофон.
– А где усилитель? – спросил Илья.
– Какой усилитель? Мы с Леной договаривались только о магнитофоне. Баста!
– Пойдем-ка, поговорим…
Ломакин снова вышел.
– Ну точно раздерутся! – Светлана то смеялась, то была готова заплакать.
– Да не волнуйся ты так, – сказала я. – Уж кто-кто, а твой Олег может за себя постоять.
– Правда?
Дверь в подъезд была приоткрыта, и я видела, что Илья с Олегом поднялись на площадку выше этажом. Внезапно послышалась возня, удары, и в следующее мгновение я поняла, что они катятся по лестнице, сцепившись в клубок. Так они с размаху и влетели в квартиру. Илья оказался на полу. Его кроссовки торчали над головой, казалось, что его связали в узел. Сверху на нем сидел Ломакин, жилы у него на шее вздулись, удерживать Илью было трудно. На мгновение Илья почти вывернулся из рук Ломакина, попытался ударить, но Олег неимоверным усилием снова его скрутил. Светлана метнулась в прихожую, но я перехватила ее и усадила обратно. В дверях показался Андрей Гордый. Он был, как всегда, невозмутим.
– Слушай, Олег, ты бы отпустил его.
– Я бы отпустил его, Андрей, но ведь он дерется! – натужно ответил Ломакин.
Андрей посмотрел на них сверху вниз, оценил ситуацию.
– Илья, ты бы закруглялся, что ли? А то мне ждать некогда, ехать надо.
Я поняла, что Андрей привез Илью на своем автомобиле.
– Будешь драться? – спросил Илью Ломакин.
Илья в ответ что-то прохрипел.
– Будешь драться, по голове настучу, – пообещал Ломакин и отпустил Илью.
Тот вскочил на ноги, хотел было ударить Ломакина еще раз, но Олег просто вытолкнул его из квартиры и захлопнул дверь. Раздалось несколько ударов по двери, потом вдруг трель звонка, быстрые шаги и звон разбитого стекла в подъезде. Было слышно, что на площадку выскочила соседка. Под аккомпанемент ее крика Илья ретировался. Ломакин посмотрел на нас и захохотал.
– Вот цирк, а?
У него был ободран локоть и только.
– Ну сволочь Илья, сил нет. Бам-бам-бам мне по физиономии, и такой повернулся, чтобы уйти. Он что, думал, что я ему не отвечу? Хотел я было его к стенке приложить, но передумал, вдруг убью ненароком. Ну его, слабосильного.
Ломакину пришлось выйти на площадку, выслушать претензии соседки по поводу разбитого стекла. Я и Светлана тоже выглянули – звонок был основательно разбит, на подоконнике кровь – Илья разбил стекло кулаком. Позже Валерия рассказала, что он приехал в ларек, выпил банку тоника, пробил кулаком ДВП, которым был обшит ларек, закурил и стал прижигать себе руку сигаретой.
– Лиана, он же больной, его же лечить надо, – говорила она мне.
– А он и есть больной, на учете стоит. Ты не знала?
– Нет, – Валерия испуганно на меня посмотрела.
Я представила, что ей пришлось пережить наедине с Ильей, и пожалела ее.
– Он и в армии из-за этого не служил.
– Ужас какой-то, – пробормотала Валерия.
– А он что, курить начал? – поинтересовалась я.
– Да, Лена сказала, что ему идет курить, вот он и курит.
Ну-ну. Три года Илья воевал со мной, бился, чтобы я бросила курить, и вот – на тебе, сам закурил. Вот уж точно, любовь зла…
После драки Ломакин на всякий случай подстраховался. Чтобы Илья с Леночкой не написали заявление в милицию, он просто взял знакомого милиционера и съездил с ним в ларек. Тот пять минут поговорил с Ильей, и этого было достаточно, чтобы парочка раз и навсегда зареклась строить Ломакину козни.
Странно, несмотря на то, что весь мир вокруг рухнул в одно мгновение, мне было хорошо… почти неделю. Я спала беспробудным сном сурка, со спокойным сердцем работала, и даже аппетит не пропал. Я давно заметила, что в критических ситуациях мой мозг как бы отключается, не воспринимает окружающее, словно откладывает принятие оценки и важного решения на потом, на тот момент, когда подсознание по-своему переработает и разложит по полочкам происходящее. Наверное, так мне легче перенести то, отчего можно просто рехнуться.
….До меня дошло через неделю. Стало настолько плохо, что и высказать невозможно. Самым страшным оказалось ложиться вечером в холодную постель. Одиночество после развода стало почти осязаемым, оно неуловимо отличалось от одиночества до замужества тягостной безнадегой. Я никогда никого не впускала в свою душу близко, никогда ни с кем так не откровенничала как с Ильей. Не нужно было так привыкать к другому человеку, корила я себя. Не нужно…
Заснуть я не могла до четырех часов ночи, потом все же забывалась дремой, и мне грезились кошмары, и очнувшись в самый страшный момент сна, заснуть я уже не могла. Просто лежала, уткнувшись лицом в твердую спинку софы и думала, думала… По щекам текли слезы, но вслух я никогда не плакала – в нашей семье было не принято открыто выражать свои чувства.
