Я смотрела на Михаила во все глаза. Он делал неприличные жесты, кривлялся. Его трясло от злости. Стоило мне посоветовать ему засунуть эту воображаемую кукуризину сами знаете куда, как он бы, наверное, меня ударил. А может, он играл, они были мастерами подобных розыгрышей. В принципе, они сами мало отличались от тех же бандитов, просто случайно оказались по эту, а не по ту сторону прилавка. Кровь кинулась мне в лицо. Мне как-то не пришло в голову что-то отрицать, оправдываться. Да пошли вы все! Буду я еще унижаться! Я фыркнула, взяла журнал и повернулась к Ванечке.
— Сколько пачек «Бонда»? Тридцать две? Пишу!
Михаил грязно выругался, распахнул дверь и вывалился наружу, закурил у витрины.
Когда они ушли из ларька, я повернулась к Ванечке.
— Ну и козел ты, Ваня, сил нет!
— Да откуда я знал… Я же просто так сказал… выпил тут вчера. Я же не знал, Лиана…
Я плюнула и повернулась к окошку. Вот уж пути Господни неисповедимы…
С тех пор на пересмене чувствовалась натянутость, напряженность, которую ни они, ни я не хотели ослаблять. Впрочем, их отношение ко мне несколько улучшилось, даже не то чтобы улучшилось, а просто они перестали открыто проявлять свою неприязнь после того как в ларек, разыскивая меня, несколько раз заезжал мой двоюродный брат. Уважение Миши и Жени вызвал… «БМВ» брата. Да уж, они жили в совсем другом мире, где были другие ценности, другие мерки.
— Тут к тебе какие-то парни на «БМВ» приезжали, — даже как бы заискивающе сообщил мне Миша.
Я удивленно посмотрела на него.
— Один из них на тебя так похож… Наверное, брат?
— Угу, — уклончиво промычала я в ответ.
Ему явно не терпелось расспросить, кто же это приезжал, и он еле сдержался.
Я очень быстро поняла, что по части сплетен эти мужики переплюнут любых самых болтливых женщин. Кто, когда, с кем, сколько раз, в каких позах, сколько заплатил — они знали все! Они обсуждали это, обсасывали подробности, сладко щурились, представляя щекотливые моменты чужой жизни. У меня это всегда вызывало недоумение. Меня они не любили, как я поняла, по нескольким причинам — во-первых, я была разведена, а значит, обладала какой-то червоточинкой, не видимой с первого взгляда, и они все время старались найти эту червоточинку, этот недостаток, чтобы сложить обо мне какое-то свое, окончательное мнение. Во-вторых, я была, по их меркам, красивой женщиной, но любовника у меня не было, а это было для них очень подозрительным, ненормальным. Впрочем, особо я себе голову ими не забивала. Пусть что хотят, то и думают. В третьих, и этого они мне вообще простить не могли, я отрицательно относилась к выпивке, причем, чем больше пили вокруг, тем меньше пила я, и через несколько месяцев я перестала пить даже сухое вино — алкоголь и все, связанное с ним, вызывало отвращение.
Оборот в ларьке был большой, зарплата тоже, и я, не без помощи мамы, стала потихоньку обставлять свою комнату, купила мебель, хороший телевизор, видеомагнитофон, стала собирать библиотеку. Открыв как-то местную газету, я увидела привет из прошлого: в одной из заметок говорилось о том, что Лена Вздорова вместе с Ильей Селивановым пытались сбыть видеокассеты, украденные месяцем раньше в одной из телекомпаний Ангарска. Я сразу поняла, что произошло на самом деле — Илья позарился на видеокассеты, которые ему предложили купить в ларьке, и решил, что сможет продать их дороже. Вышло дороже, только себе. Ко мне приходил следователь, которому я помочь ничем не могла. Вторую весточку об Илье я получила от того самого накачанного мальчика, с которым проработала в «Актее» всего несколько смен.
Он покупал сок, узнал меня, разговорился.
— А Илью на счетчик посадили, — сообщил он мне.
— Это как?
— А просто. Он напился на смене, уснул. Кто-то залез через окно и вынес почти все спиртное, около десяти ящиков водки, еще что-то. Окно открыть снаружи проще простого, сама знаешь. Ну а так как Илья был пьян, и к тому же один, без Лены, в «Актее» посчитали, что он виноват, и весь долг повесили на него. Сейчас крутиться.
Я представила, какую бурную деятельность развил Илья, чтобы отдать долг, и пожала плечами.
— Он выкрутится.
— Ага.
Это известие не вызвало у меня никаких эмоций, чему я сама была рада. Я посмотрела назад, и обнаружила, что все прежнее уже так не волнует и не ранит. Я по-прежнему не могла думать о мужчинах в положительном контексте, внутри словно все спеклось. В какой-то момент времени я перестала плакать. Не могла, и все. Что бы ни происходило в моей жизни, какие бы обиды ни затаились в душе, выжать из себя хотя бы слезинку я не могла. Наверное, в первые месяцы после развода я выплакала весь многолетний запас слез. И теперь по ночам оставалось лишь зубами скрипеть.
