Этот "посыл" возмутил мэтра больше всего. Не знаю почему. Когда мне Качалина назвала Богословского, я просто не поверил ушам своим: "Никита Владимирович против?! Да ведь мы с ним одной крови..." Вообще от маститых советских композиторов я шарахался, как черт от ладана. Но обстоятельства все равно заставляли нас сходиться. В том числе был контакт и с Богословским. Задолго до того нам предложили записать какую-то его песню. Я подумал: автор красивых песен "Темная ночь", "Три года ты мне снилась", романса Рощина из "Разных судеб" - отказываться неудобно. Никита Владимирович сам позвонил нам, пригласил в гости, на Котельническую. Разговор происходил в типично московской, мягкой, интеллигентной манере. Он сыграл свое сочинение. Не помню, как насчет разочарования, но восторга я точно не испытал. Песня была никакая, даже неуклюжая, ни начала, ни конца. Зацепиться не за что, и аранжировка получилась соответственно не ахти. Лариса записала песню, и мы ее тут же забыли. Это была стратегическая ошибка. Ведь любой композитор лелеет свое творение, как курица яйцо. И каждый надеется: вот новая певица (в данном случае Лариса Мондрус) прославит его произведение. А мы не проявили должного почтения к мэтру. И для него это, я думаю, явилось большим разочарованием, нежели для нас. Мы по наивности полагали, что, записав песню Богословского, дружба с ним гарантирована, но, оказалось, он не прощал отсутствие подлинного интереса к своей персоне.
Итак, сольник у Мондрус сняли, "гигант" накрылся. Ситуация складывалась двусмысленная, в чем-то парадоксальная. Вроде бы происходило крушение надежд, каких-то планов, а в то же время продолжалась наша интеграция в сытую, обеспеченную жизнь. Я как член Союза композиторов СССР пользовался всеми положенными благами. Мои произведения теперь принимались везде без всяких разговоров. Например, в начале 71-го "Крестьянка" опубликовала стихи и ноты нашего с Дмоховским ура-патриотического опуса "Нам с песнею дружить". Там как бы прослеживался весь путь отечественной песни за годы советской власти. Каждый куплет заканчивался обязательно парой легко узнаваемых строк из песенной "классики". Допустим, последний куплет:
И сегодня вся планета вторит
Нашим песням мира и труда,
И встают от моря и до моря
Голубые наши города.
За полвека песня не стареет,
Навсегда нам в дружбе с нею быть,
Ведь никто на свете не умеет
Лучше нас смеяться и любить.
Сущая белиберда, ты согласен? Но ведь брали же! Вот что значит идеологический дух времени.
Инструментальные пьесы я продавал в Министерство культуры, песни сбагривал в вокальный отдел "Москонцерта" как репертуар Мондрус. Платили скромно - по 50-70 рублей, но за месяц набегала приличная сумма.
Был такой поэт Леонид Куксо, бывший клоун. Если ты помнишь, Борис, песню на его стихи пел Утесов: "Растаяла Одесса за кормою, флотилия снялася с якорей..." Мы с ним тоже родили несколько песен: он - на мою музыку, я на его стихи. Занятно было... Как-то Куксо сказал: "У меня есть еще одна кормушка - цирк". Познакомил с одной дамочкой, а та сразу пристроила меня к какой-то акробатической паре - я им музыку писал для номера. Выступали они часто, и мне долго шли авторские.
Мою "Формулу вечности" ("Ты и я") пел Кобзон, еще что-то заимствовал Эмиль Горовец. Ноты я ксерокопировал в каком-то НИИ. В общем, пока впереди ничего не светило, мы настраивались на сермяжную, рутинную работу, приспосабливалась к началу застойной эпохи. Мы были абсолютно комфортны в отношениях с Системой, и к нам нельзя было подкопаться, как к Синявскому и Даниэлю.
Впрочем, именно в этот период мы записали два настоящих шлягера, по которым, собственно, и узнают Мондрус даже спустя тридцать лет,- "Синий лен" и "Озерный край".
Раймонд Паулс, если ты помнишь, сменил меня на посту художественного руководителя Рижского эстрадного оркестра в 64-м году. Приняв оркестр, он сразу же сократил состав. Убрал всех русских музыкантов. Помимо того, он считал, что незачем держать четыре трубы и четыре тромбона. Большой биг-бэнд его не вдохновлял. Для авторских концертов его вполне устраивал компактный эстрадный состав с функциями простого аккомпанемента. Под эгидой Союза композиторов он разъезжал со своими концертами по республике, сам за роялем, иногда с какими-то солистками типа Балыни (Вайкуле пришла позже). Поскольку Паулс уже основательно увлекался сочинительством, то его песенки в РЭО шли первым номером.
Мы с Ларой постоянно наведывались в Ригу - то навещали родителей, то по консерваторским делам,- и как-то попали на авторский концерт Паулса. Исполнялось много популярных в Латвии его песенок, с таким очень выраженным национальным колоритом - публика принимала их всегда тепло. Я, постоянно озабоченный поисками репертуара, подумал: а почему бы нам не взять несколько песен Паулса, которые в исполнении Ларисы тоже могли стать шлягерами?
Паулс встретил мое предложение с характерным для него показным скепсисом: "Ты же знаешь, там, то есть в Москве, совсем другой стиль, вряд ли эти песни проедут. Мне хватает авторских в моей Латвии..."