Лароуз полностью

Документ, который ему было так нелегко выкрасть, все еще лежит в сумке с племенной конференции по безопасности. Как раз перед тем, как впасть в порожденную сытной едой сонливость, Ромео вспоминает о нем. Он подтягивает сумку к матрасу, включает лампу, достает из файлика листы бумаги и просматривает отчет коронера о несчастном случае, произошедшем около трех лет назад на территории резервации, всего в нескольких десятках ярдов от ее границы. Его глаза слипаются. Он едва различает буквы. Ромео и так имеет представление, о чем говорится в отчете, зная это из разговоров, записи о которых он разместил на стене. При желании он даже способен мысленно увидеть, что именно произошло. Но ему этого не хочется. Зачем? Он отталкивает от себя документ, черную сумку, ответственность, которую взял на себя. Он отталкивает от себя тот факт, что его страна, похоже, стоит на пороге войны. Потом, когда он уже находится на полпути ко сну, его вдруг осеняет догадка.

Они просто не обо всем осмеливаются сказать. Речь скорее идет о сонной, а не о бедренной артерии, о чем-то большем, чем эти пробирки и пироги. Кондолиза[220], ее глаза блестят, когда она выговаривает слово «заигрывает», как, например, во фразе «заигрывать с террористами». Образ Саддама, играющего в песочнице на фоне рушащихся Священных Башен. Они знают что-то, чего не говорят общественности. Не хотят паники. Маккейн знает, в чем дело. Маккейн, должно быть, уверен, что башни — только начало. За всеми этими жалкими попытками утаить настоящее положение вещей должна скрываться реальная правда, такая страшная, что, если она откроется, может начаться крах фондового рынка. Но что, если эта правда — дутая? Что, если за ней нет ничего, кроме гордыни, денег или тому подобной ерунды?

Ромео знает, какие игры начинаются, когда срок годности товаров истекает и их надо использовать поскорее. В кафе, например, начинается странное увлечение сельдереем или в ход в невиданных количествах идет тапиока[221]. В больнице тоже имеются лекарства, полезные лишь до определенного месяца. Что, если…

Что, если у кучи военного барахла тоже истекает срок годности?

Лежа на односпальной кровати, положив под голову жесткую синтетическую подушку, отец Трэвис пытается уснуть. Натянув повыше шерстяной пендлтон, ярко-бирюзовое одеяло «Вождь Джозеф»[222], подаренное ему Айронами, когда он благословлял брак Ландро и Эммалайн, священник наконец сдается. Он открывает глаза и всматривается в мягкий сумрак, царящий в комнате, который, как ему кажется, то поднимается, то опадает.

Он пытается молиться. Никаких поблажек, свойственных сану, никакой специальной горячей линии связи с Богом. До сегодняшнего дня в его жизни существовало столько определений Бога, что теперь ему пришлось перебирать их в голове, чтобы понять, к кому именно он хочет обратиться. Первым был Бог доброты, пылкий защитник его детства. Затем следовало пустое место, когда он не думал о Боге и тренировал свое тело, чтобы действовать, служить стране. Бог появился вновь в виде непознанной суровой силы, которая позволила бомбе забрать жизни его друзей, но дала тщедушному пареньку возможность спасти Трэвиса. После этого был Бог, который однажды ночью заговорил с ним об утраченной милости, о водах бытия, о вечном сиянии. Трэвиса пригласили на собрание, на котором присутствовали бессмертные, говорившие с ним и украсившие его руки цветными ленточками. Алые и синие издавали свист, а желтые разрывались, озаряя палату вспышками света, вызванными болью, которая мучила его в Западной Германии. Но он был и еще где-то, время от времени наблюдая за знакомым телом, лежащим на белых простынях. «О, тебе следовало бы стать священником». Трэвис был уверен, что слышал эти слова из уст Бога в госпитале, но позже понял, что их могла произнести его мать, молясь рядом с ним, прежде чем он вернулся к жизни, перейдя в состояние обыденной и однообразной ежедневной агонии.

Существует ли польский Бог? Бог колбасы и вареников. Мистический, рассудительный, приземленный Бог, который неизменно принимает все близко к сердцу. Бог родителей Трэвиса, с которым они оставили его наедине вскоре после рукоположения. Увидев, что он возвратился к жизни, старики почувствовали, что все в порядке. Он догадался об этом, потому что бац, бац, инсульт, смертельная болезнь, и они покинули этот мир.

Ты должен перестать выдумывать Бога, представляя его таким, каким Бог может предстать воображению человека, говорит он себе. Обращай свои молитвы небытию, метафоре, абстрактной, равнодушной власти, полезной высшей силе. Говори с невыразимым, непознаваемым творцом всего сущего. Отец Трэвис погружается в дрему, думая обо всех деревьях, всех птицах, всех горах, всех реках, всех морях, всей любви, всей доброте, всех яблонях, роняющих лепестки цветов на ветру, о прахе мира, поднимающемся, кружащем и падающем на землю, и, наконец, о тишине на водах, прежде чем все началось[223].