— И да и нет. Меня отстранили от дела. Похоже, меня больше к нему не допустят — я теперь жертва преступления.
— Это хорошая новость или плохая?
— Хорошая новость — преступника арестовали и будут допрашивать, видимо, сегодня днем.
— В самом деле? И кто он?
— Сэм, я не могу об этом говорить.
— За кого вы меня принимаете? Вы же знаете — назвать его имя, пока не предъявлено обвинение, я все равно не могу. Завтрашний выпуск уже ушел в печать. В местных новостях обязательно появится сообщение об аресте. К утру вторника все уже будут все знать.
— Ладно, в таком случае я не хочу об этом говорить. Так лучше?
Он замолчал, и мне стало его жаль, — в конце концов, он-то был ни в чем не виноват. Лобовое стекло усеивали капли дождя, слышался скрежет стеклоочистителей. Я попыталась сменить тему, чтобы подбодрить Сэма:
— В городе было что-нибудь интересное?
— В общем, нет, — ответил он.
— Что-то вы не в духе.
— Вовсе нет.
— А я вижу, что да.
Он не ответил, и я поняла, что права. Терпеть не могу, когда кто-то хандрит.
— Послушайте, — сказала я, — что, если я куплю для всех нас еду навынос? Хочется поблагодарить вас и ваших родителей за то, что так долго меня терпели.
— Это лучше обсудить с Айрин, — ответил он. — Вряд ли вам удастся нарушить график ее стряпни. Она планирует ее, словно военную операцию.
— В любом случае хотелось бы вас поблагодарить, — сказала я. — Вещи я соберу позже, может, останусь еще на ночь — вы не против?
— О чем вы? — удивился он. — Уходите?
Остановившись на светофоре, он повернулся ко мне. На лице его застыл такой ужас, словно я собралась отпилить себе ногу.
— Сэм, вам больше не нужно за мной присматривать. Преступник за решеткой. Дома мне ничто не угрожает.
— Дело не только в нем, — сказал Сэм. — Мне просто не хочется, чтобы вы были одна. Вам многое пришлось пережить, и вам нужны друзья.
— Вы очень ко мне добры. Но рано или поздно все равно придется вернуться домой. И, думаю, лучше всего сделать это сейчас.
Он столь долго не сводил с меня взгляда, что сзади начали гудеть, — сигнал светофора уже успел смениться. Сэм тряхнул головой и поехал дальше.
— А что с кошкой? Она едва успела освоиться.
— Теперь возьмете под опеку мою кошку?
— Зря вы так.
— Я пошутила.
— Ничего смешного. Я не хочу, чтобы вы оставались одна в доме. Вы меньше двух недель назад выписались из больницы — если с вами что-то случится?
Разговор продолжался всю дорогу до Китс-роуд. В конце концов мне почти удалось его убедить, пообещав, что буду постоянно поддерживать с ним связь по телефону, держать дверь запертой и не открывать незнакомцам. Он готов был каждый раз сам возить меня в город, вероятно до конца моей жизни, что мне казалось совершенно нелепым. И чем больше он об этом говорил, тем больше мне хотелось сбежать от него подальше.
Мне нужно было домой.
Допросы продолжались весь день. В перерывах между ними меня отводили назад в камеру, которую я уже начал считать своей. На обед принесли на подносе некое подобие картофельной запеканки с мясом, горошек цвета хаки — вероятно, консервированный — и пластиковый стакан с водой. Я съел немного запеканки и тут же об этом пожалел, поняв, что буду вспоминать ее вкус еще несколько часов.
Снова поинтересовались, нужен ли мне адвокат, на которого я имею право, о чем я, естественно, знал. Если у меня нет своего адвоката, сказали они, мне его найдут. Я снова сказал, что меня это не волнует.
Меня вообще мало что волнует, но мне не нравилась перспектива спать на запаянном в полиэтилен матрасе в бетонной камере, и я вежливо спросил, как долго меня собираются тут держать. Сержант ответил, что, скорее всего, еще как минимум восемнадцать часов. Восемнадцать часов! Что ж, у меня хватает развлечений. Соседние камеры, похоже, пусты, но я слышу громкие ругательства — в полицию начинают поступать пьяные. Похоже, от меня ждут, что я начну волноваться. Но мне нечего терять, вообще нечего, в то время как их положение весьма шатко. Особенно если учесть то освещение, которое это дело получило к данному моменту в прессе.
Единственное, что меня слегка беспокоит, — их вопрос, сообщал ли я кому-нибудь о смерти Рашель. Является ли преступлением несообщение о смерти? Кажется, я когда-то читал в газете про женщину, которая хранила у себя на чердаке трупы своих новорожденных младенцев, — естественно, ее арестовали, хотя она их и не убивала. Но ведь наверняка сообщать о смерти — дело членов семьи, близких родственников, а не какого-то незнакомца, случайно оказавшегося рядом.
К тому времени когда стемнело, шел уже четвертый допрос. Опять Топпинг и Льюис, парочка клоунов. На этот раз они принесли с собой картонную коробку, которую Льюис убрал под стол со своей стороны. Может, там были бутерброды. Оставалось лишь надеяться.
Мы уже прошли весь список имен, в котором, к моему приятному удивлению, некоторых моих подопечных не оказалось. Кое-кого до сих пор не нашли, и мне это нравилось. Что бы ни случилось, мое наследие все еще там, словно погребенные под землей драгоценности, которые ждут, когда их откопает какой-нибудь археолог.
