Aimer – Rokutousei no Yoru
— важная, передающая все настроение, всю атмосферу этой главы песня. Даже если вы не знаете японский и не хотите лезть в перевод — просто послушайте ее сердцем.
“” [1]
[1] В этой бесконечной ночи об одном лишь молю —
О ярком свете, что озарит это беззвездное небо.
— Не уезжай!
Дверь в номер хлопнула так громко, что Юра дернулся и глянул на нее через плечо, из-за чего не смог рассмотреть выражение лица Отабека. Когда он все же повернулся, тот стоял у выхода на балкон, сжимая пальцами ручку пластиковой створки.
— Тебе Мила сказала? — спросил он, наконец, нарушая затянувшееся молчание.
Юра выдохнул и покачал головой. Волосы за время поездки до Осаки полностью высохли и стали напоминать солому. Соленую причем, потому что промыть их после купания было просто негде. Теперь они кололи и без того саднящее от солнца лицо. Голову хотелось засунуть в холодильник, но он был лишь один, и тот низенький и на этаже.
— Нет. Я слышал ваш разговор, — сказал Юра, убирая пряди от лица и пытаясь завести их — жесткие и рассыпающиеся под пальцами — за уши. Пакет с плавками, который ему торжественно вручила Мила, прежде чем удалиться в свой номер, больно проехался скрученными ручками по запястью. Интересно, на его теле осталось хоть что-нибудь, что не обгорело?
Отабек вздохнул, потом повернулся и посмотрел на Юру. Тот наблюдал за ним, как если бы от любого его движения зависело все на этом свете. В номере было темно — за окном уже расцветали сумерки, — но не настолько, чтобы не заметить, как напряжены губы Отабека, сжатые в тонкую линию, как нахмурены брови. Глаза так и вовсе казались черными, как прогоревшие угли.
— Весь? — уточнил Отабек, и Юра не сразу понял, что он спрашивает о разговоре с Милой. Его ответов приходилось ждать, казалось, по несколько длинных минут, каждая из которых выкручивала внутренности, как спагетти, наматываемые на вилку.
У Юры было предостаточно времени подумать о том, стоит ли вообще затевать эту беседу с Отабеком. Пока они добирались из Камакуры в Токио, а оттуда – уже в Осаку, в обоих синкансэнах все спали, как убитые. Даже Гоша, который в принципе постоянно ворчал, ерзал или слонялся туда-сюда по вагону – то умыться, то выкинуть мусор, то найти барышню, развозившую кофе и мороженое, к которому он пристрастился с подачи Вити, — вырубился почти сразу, как они заняли свои места. Вечно полный энергии Пхичит долго сопротивлялся, но по истечении первого часа поездки задремал, уткнувшись лбом в окно, как ребенок. Юра же прокручивал в голове услышанный на пляже чужой разговор, пока он не потерял всякий смысл, словно заезженная до дыр виниловая пластинка. Он думал, что принял решение все же не вмешиваться в дела Отабека – в конце концов, если ему так будет проще, если ему тяжело находиться рядом с ним, с Юрой, если он так хотел уехать, не имело смысла его останавливать. Юра его слишком хорошо знал – если Алтын что-то вбил себе в голову, можно хоть костьми лечь – не переубедишь. Да, думал Юра, пока они шли по уже пустому и словно нагретому от пола до потолка после длинного рабочего дня тоннелю рынка, так будет правильно. Как бы ни хотелось поговорить, он не станет делать еще хуже, не станет снова выводить Отабека на разговор, который опять может закончиться ссорой, ничего не станет делать, просто уйдет в сторону, промолчит.
И эти мысли смыло, как песок океанской волной, едва все разошлись по комнатам хостела. Слова просто сорвались с губ сами собой.
“Не уезжай”.
— Не знаю, весь или нет, — ответил Юра. — Главное я услышал. Если это из-за меня, — он запнулся и отвел взгляд, — я не буду больше устраивать сцен, как тогда. Это было… это…
— Юр, — Отабек отвернулся, открыл балкон и распахнул его настежь, впуская в номер стрекот цикад, — не в этом ведь дело.
— А в чем тогда? – спросил Юра, подходя ближе и кидая многострадальный пакет рядом с ножкой своей кровати.
Отабек не шелохнулся — так и стоял, упираясь одной рукой в открытую балконную створку и глядя на потонувший в темноте район. Небо было покрыто редкими облаками, подсвеченными сизым отблеском луны, которая была маленькой и неровной, будто обгрызенной с одной стороны.
Юру уже с ума сводило это молчание, которое повисало после каждой фразы и которое было тяжелым и выматывающим. На них это не было похоже вовсе. Это не про них. Ведь это Отабек! С ним всегда было так легко разговаривать: не нужно было подбирать слова, как с Лилией, чтобы не ляпнуть лишнего, или пытаться казаться взрослее и самостоятельнее, как с дедушкой, чтобы не заставлять волноваться. Никогда еще Юре не было так тяжело говорить то, что он думал.
