Девочка поморщилась и, скинув сапоги, заглянула в кухню.
— Пахнет просто потрясающе! Но я опоздаю сегодня на ужин, — она выгнула брови извиняющимися «домиками», — прости, ладно?
— Ну что за вечная спешка? Сядь хоть сейчас поешь.
Даже в домашнем платье и с выбившимися из-под заколки волосами она была красивой — как всегда. Той мягкой, но уверенной красотой, которой не нужны ни дорогие украшения, ни броский макияж: её и без того разглядит каждый, кто не слеп. Гёделе с раннего детства мечтала быть хоть немного похожей на тётю Бет, но пока что их роднил только цвет волос — каштановый, отливающий на солнце осенней рыжиной.
— Я в буфете поела. Мне только переодеться, — юркнув в спальню, она уже стягивала через голову школьное платье. С оглядкой на вечер пришлось надеть тёплые чулки и свитер. Захлопнув дверцу гардероба, она с раздражением выдохнула: из зеркала на Гёделе смотрела жуткая растрёпа.
— Иди сюда.
Тётя Бет подошла с гребнем и, развернув её за плечи, принялась за работу. Пальцы легко скользили по прядям, осторожно расплетая спутанные узелки, и девочка зажмурилась. Наверное, так себя чувствовала довольно трещавшая Лива, сидя у Рейнарта за пазухой в холодные вечера у камина.
Две минуты, и тугая коса легла короной вокруг головы. Поцеловав тётю в щёку, девочка метнулась обратно к двери.
— Неужели обязательно бегом? Он ведь никуда не денется.
Гёделе мотнула головой.
— Нет, я и без того много дел натворила в прошлый раз. Не хочу больше, — зашнуровав размокшие сапоги, она выпрямилась и посмотрела на тётю с внезапной искрой озарения. — Слушай, а что если я позову его к нам?
Почему-то раньше эта простая мысль не приходила ей в голову. Всю долгую зиму она проводила вечера под крышей дома номер восемь в переулке Ваасрихт. С наступлением весны они с Рейнартом стали выбираться на прогулки в те места Ньив-Дармуна, где редко бывали случайные прохожие. Но до сих пор она не догадалась пригласить его в гости.
— В воскресенье, например? Ты могла бы испечь свой любимый вишнёвый пирог. Вернее, мой любимый, — от стыда Гёда зачастила, но поймав ответный взгляд, осеклась. — Что?
— Не думаю, что это хорошая идея.
— Почему нет? Он просто… — «совсем один» едва не сорвалось с губ. Если бы Рейнарт мог слышать её сейчас, она бы уже горела, как спичка, от испепеляющего взгляда. — Он так много для меня сделал, а я…
Кастрюля на плите зашипела, звякнула крышка, и тётя Бет крикнула уже с кухни:
— Обсудим это в другой раз, хорошо?
— Хорошо, — почти неслышно ответила Гёда, выходя из дома.
И всё-таки она спросит его сегодня. Обязательно спросит.
Десять минут по проспекту, две — наискосок через парк, и вот уже позади осталась дорога, отделявшая Гёделе от набережной.
У пешеходного моста, опёршись на перила, её ждал Рейнарт.
Пологий берег Хелскё тянулся на милю вперёд. Там, за тремя мостами, шумел гудками пароходов столичный порт, но здесь всё было иначе. Тишина, разлитая в весеннем воздухе, нарушалась только хрустом гравия под подошвами сапог.
По искрошившимся ступеням они спустились вниз, к самой воде, пройдя под тёмной громадиной моста. Ветер у реки чувствовался острее — жалил щёки, почти как зимой, и Гёделе ощутила мимолётную радость оттого, что не побрезговала свитером. Нахохлившийся в своём дырявом плаще Рейнарт напоминал сыча, что выбрался из дупла против воли. То есть, ничем не отличался от себя обыкновенного — недовольного всем ворчуна-волшебника, к нелюдимому нраву которого она привыкала без малого полгода.
Подстраивалась под расписанные по минутам «сессии», сносила придирки и терпела жуткие бытовые привычки, которыми он, казалось, решил вывести её из себя, чтобы наглая девчонка сбежала через неделю после знакомства. Впрочем, Гёда разгадала его намерение почти сразу и просто терпела, сжимая зубы, пока в один прекрасный день не решила принять условия негласного соревнования. С тех пор дистанция меж ними сократилась на расстояние вытянутой руки, и ей было позволено оставаться с ночёвкой, когда пожелает.
Она желала всякий раз, когда у тёти Лейсбет была ночная смена на заводе. Удивительно, но, несмотря на тысячу и один недостаток, Рейнарт ей нравился. Он просто был сложным — как твёрдый алмаз с тысячей граней. То вёл себя, как семидесятилетний старик, то увлекался чем-то настолько, что в светло-голубых глазах появлялся тот самый блеск, что роднил восторженных детей и гениальных безумцев. У него не было жизни за пределами практики, да и с частными заказами он больше не работал. Добровольный отшельник, решивший посвятить свою жизнь изучению Вуали и тех, кто приходил с другой стороны.
