В киноповести «Ласточкино гнездо» повествуется о завербованной КГБ провинциальной актрисе, которая многообещающей роли «постельного агента» предпочла участь диссидентки и осталась в Великобритании.
Перед телевизором сидит пожилая женщина в крестьянском платочке — хозяйка дома, тетя Маша. Ее окружили соседки, зашедшие к подруге посмотреть фильм.
На экране — бал в царском дворце.
Гремит оркестр. Огни свечей играют, переливаясь и сверкая в хрустальных кристаллах тяжелых люстр. По паркету огромного зала, мимо мраморных колонн, проносятся в лихой мазурке усачи в гусарских ментиках, в тугих лосинах на ляжках, дамы с пышными прическами, в бриллиантах и бархате, с обнаженными плечами в глубоких декольте.
Красотки в парах с усачами мелькают одна за другой.
Первая соседка
Тетя Маша
А пары на экране, одна за другой, все кружатся и кружатся, и когда совсем близко покажется хорошенькое женское личико, бабы, в который уже раз, начинают гадать.
Вторая соседка. Лидка!
Третья соседка. Наша Лидка!
Тетя Маша
Женщины щелкают подсолнечные семечки и застывают с шелухой на губах с появлением каждого нового женского лица. Они впиваются взглядами в телевизор, как малые дети, нетерпеливо ожидающие сюрприза. И ожидание их вознаграждается.
На короткий миг на экране появилось прелестное девичье личико, сверкнуло в улыбке жемчужными зубами. Надо лбом у красавицы заиграла всеми цветами радуги роскошная диадема из бриллиантов.
Женщины
— Лидка!
— Наша Лидка!
Тетя Маша
А Лида, в диадеме, игриво тряхнув локонами, уже унеслась вглубь дворцового зала, и, как бы прощаясь с ней, гудок поезда, далекий и унылый, перекрыл гром духового оркестра.
На станции стоит пригородный поезд и из его переполненных вагонов, как паста из тюбиков, выдавливается в распахнувшиеся двери спрессованная толпа пассажиров.
Недавно прошел дождь — платформа и деревянная лестница мокрые, с деревьев на головы падают капли, на земле — большие лужи, порой во всю ширину улицы, и в них раздольно наслаждаются утки.
Лида вырвалась из душного вагона. Это действительно она только что мелькнула на экране с бриллиантовой диадемой на голове и в шикарном платье санкт-петербургской придворной дамы. То же лицо. Но уже без жемчужной улыбки. Сомкнутые губы устало опущены по краям. Нет пышной прически — то был парик. У нее короткая стрижка и мокрые волосы слиплись на висках. По одежде ее не отличить от других женщин, возвращающихся вместе с ней пригородным поездом из Москвы, где они работают, за сотни километров от их местожительства. Уже вечер. В сумерках неясно виднеются по обе стороны дороги деревянные, сложенные из бревен, избы с двускатными крышами, дощатые палисадники. Во дворах, как в деревне, женщины доят пришедших с пастбища коров. Допотопные колодцы устремили к небу свои «журавли», на нижних концах которых висят на железных дужках деревянные бадьи. Но близость Москвы все же дает себя знать. На каждой крыше щетинится телевизионная антенна. Проселочную дорогу перебегают провода линии высоковольтной электропередачи, уносясь на ажурных металлических ногах к горизонту.
Дорога, в ямах и колдобинах, размыта дождем и мутно синеет непроходимыми лужами. Женщины с поезда, не сговариваясь, разуваются, стаскивают из-под юбок колготки и босиком, с туфлями в руках, шлепают по воде. Лида тоже разувается, стаскивает колготки и смело ступает в лужу.
Женщины, идущие впереди нее, запевают, как это водится в деревне. Сначала одна женщина тоненьким голоском выводит:
За рекой, за лесом Солнышко садится.
Что-то мне, подружки, Дома не сидится.
Потом голоса сливаются слаженным хором:
С деревьев облетает Черемухи цвет. В жизни раз бывает Восемнадцать лет.
Песня уже слышится за окнами, а женщины все никак не могут оторваться от телевизора. На экране — ипподром. Скачки. На трибунах — сливки петербургского высшего общества. Взбитые локоны, лайковые перчатки, лорнеты, кокетливые солнечные зонтики.
Первая соседка
Вторая соседка
Тетя Маша
Первая соседка. Любишь ты ее… больше дочери родной.
