Солнце медленно спускалось за море, и вода казалась синей, как бирюза. За соседним столиком веселый лысый толстяк рассказывал девицам с густо подведенными глазами заезженный анекдот:
– «Ты, брат, со взятками осторожней будь. Знаешь, какая это статья?» – Рассказчик выдержал легкую паузу. – «Знаю: доходная»…
Девицы захихикали. Леонид блаженствовал.
В его натуре словно уживались два человека, и если первый любил искусство и мог часами говорить о нем, второй всему на свете предпочитал ресторанную атмосферу с выпивкой, хорошей едой, приятной компанией и непритязательной музычкой.
Когда толстяк за соседним столиком рассказал еще более заезженный анекдот:
– «Нет для вас пива. Детям пить не разрешается». «Да нам и не пить вовсе. Нам только опохмелиться», – художник захохотал на весь зал и от восторга стукнул рукой по столу так, что даже ушибся и рассыпал соль.
– Ты, брат, осторожней, – заметил Сергей с усмешкой, – это плохая примета.
– Чихать я хотел на приметы, – отмахнулся Усольцев. – Давай лучше выпьем!
Он выпил, и долил, и выпил еще.
Сергей меж тем ел салат, который принес ему расторопный молодой официант, и едва притронулся к рюмке.
– Смотри, – зашептал Леонид, придвинувшись к фотографу, – какие красотки за соседним столом.
– Шлюхи, – равнодушно ответил Сергей, скользнув взглядом по лицам девиц, обхаживавших толстяка. – Работают по курортам, ловят клиентов. Бывает, что обчищают до нитки… А бывает, что и замуж выходят – кому как повезет.
– Да брось! Любая из них красивее нашей мадам наркомши… Помесь свиньи с совой, – припечатал Усольцев отсутствующую Нину Фердинандовну. – Ты чего не пьешь?
– Язва, – вздохнул фотограф. – Тебе больше достанется.
– А, ну это верно! – развеселился художник. – Смотри, а вот и наша звезда!
И действительно, в ресторан только что вошел Андрей Еремин в сопровождении невесты и ее матери.
Старший официант, только что клявшийся всем чем только можно, что мест нет, почтительно изогнулся, слетал туда, слетал сюда, махнул салфеткой, отдавая указание – и для дорогого гостя тотчас приволокли откуда-то дополнительный столик и установили в самой выгодной точке зала, потеснив присутствующих.
Если бы все это делалось не ради Еремина, а ради кого-то другого, посетители не замедлили бы высказать свое недовольство; но актер был так очарователен, так улыбался дамам и так непринужденно извинялся за беспокойство, что ему все сразу же простили.
– Какой красавчик, – промурлыкала крашеная девица за соседним столиком, с завистью поглядывая на разряженную в пух и прах Нюру. – И денег куры не клюют. Мечта, а?
– Можешь не переживать – место уже занято, – процедила сквозь зубы вторая девица. – И на страже особо злая собака. – Она кивнула на Пелагею Ферапонтовну.
Толстяк понял, что терпит поражение, и решил прибегнуть к испытанному средству – то есть к новому старому анекдоту.
– «Сейчас пианист исполнит «Песню без слов» Мендельсона». «Без слов? Эге! А слова-то, значит, репертком[21] выкинул…»
Пелагея Ферапонтовна, вскинув голову, горделиво оглядывала зал и как бы между прочим поправляла массивную золотую брошку, украшавшую ее новое платье.
Нюра, прилежно изучавшая меню, хихикнула.
– Что? – спросил Андрей.
– Да просто смешно. – Девушка снова хихикнула. – Кака шуа, ну надо же!
Еремин пододвинулся к ней и заглянул в карту.
– Какао шуа, – поправил он спокойно. – Это ликер такой.
– Я знаю, что ликер, – пробормотала Нюра.
Андрей осторожно вытянул меню у нее из рук и улыбнулся.
– Не раздумывайте, берите самое дорогое, – сказал он. – Вы себе это можете позволить.
– Можем-то можем, – пропыхтела Пелагея Ферапонтовна, – да как бы все деньги в ресторациях этих не просадить…
– Ничего. Я заработаю. И вам вовсе не надо переделывать чужие платья.
– Это ты о наркомше, что ли? – Пелагея Ферапонтовна усмехнулась. – Никто ничего не переделывал. Она вышивку дернула, ну и испортила. Я вернула все как было. Еще, говорю, что понадобится, обращайтесь.
– Мама – великая рукодельница, – заметила Нюра с улыбкой.
– Починить могу что угодно, погладить, постирать. Мне не сложно. Для Нины-то Фердинандовны. А то костюмерша ваша только дым из ноздрей пускать умеет да ругается, как возчик.
– Сейчас многие такие, – отозвался Андрей с таким видом, словно ему было по меньшей мере лет пятьдесят.
– Многие-то многие, да я этого не люблю. Не на то человеку язык даден. – Пелагея Ферапонтовна нахмурилась и подалась вперед. – А ты бы, Андрюша, задружился с наркомшей, а? У дамочки-то влияние большое. Глядишь, она бы тебе и пособила с отдельной квартирой-то. Сам же говоришь, что тебе с Нюрой жить негде, а кооператив строить – вообще без штанов останешься.
Андрей вздохнул, на его красивое лицо набежало облачко, отчего он стал казаться еще интереснее.
Нюра не сводила с него влюбленных глаз.
– Сами попробуйте с ней задружиться, – ответил актер сквозь зубы. – Думаете, я не пробовал? У, это такая… – Он хотел сказать что-то резкое, но сдержался. – И потом, мало ли что она потребует взамен…
Нюра поглядела на него расширившимися глазами и повернулась к матери.
