«Транзиторию», как ветром, захлестнуло изумлением. Ноэмы прекратили свою работу и как один повернулись к Отону. В души людопсов, как по сообщающимся сосудам, прилила тревога, хотя сами они не понимали, что происходит. Скоро весь Корабль стал походить на омут, стянутый льдом в разгар зимы, тихий с виду, но в глубине пронизанный неустанными будоражащими течениями. Всплыли обрывки воспоминаний, беспорядочные и бессвязные, превратились в калейдоскоп образов и звуков, ощущений и идей.
Воспоминания эти родились задолго до появления на свет первого людопса. Золотой город, драгоценная жемчужина, висящая, словно кулон, в черном обрамлении ночи, сияющая ярче, чем далекие звезды. Аристократы и богатые вельможи, принцепсы-автоматы, чьи длинные переливающиеся тоги скользили по мрамору и мозаике, которыми был вымощен пол. Красное солнце. Фигуры склоняли друг к другу головы, долго и беспокойно перешептывались – слишком быстро и слишком сложно, чтобы их можно было понять, владея только псово-греческим с Кси Боотис.
Эврибиад понял, что его слова лишь выражали мысли каждого ноэма на Корабле – и тем не менее, произнесенные вслух перед лицом небес, они разом изменили ход вещей. Замешательство переросло в волну страха. Составное сознание, до этого раздробленное на тысячу мыслей, уплотнилось, будто мышца, напрягшаяся для крайнего усилия. Сбежать подальше, спрятаться. Предупредить других? Но зачем? Лаций скоро погрузится в глубокую тень, порабощенный мечом, и с золотым сияющим Урбсом, как и со всем эпантропическим пространством, будет покончено. Бежать. Найти потайное место рядом с умирающей звездой, которая не вытерпит рядом никого, кроме них.
А мы, людопсы, ледяным голосом вопросила Фотида, что будет с нами? Вы позволите свершиться массовому уничтожению наших братьев?
Составное сознание пошатнулось; как будто мощная река, которая наталкивается на препятствие, которое дробит сильное течение и превращается в бурное и дрожащее озеро.
– Нет. На сей раз мы не побежим.
От этих слов замер весь Корабль, тысячи духовных атомов, составляющих его материал, прекратили свои беспорядочные движения и повернулись к носу Корабля. И на одно мгновение Эврибиаду показалось, что он на самом деле услышал голос Отона, что этот голос потряс стены и полы «Транзитории».
До этого колосс держался тихо, он ушел в себя с того момента, как обнаружили три вражеских судна – словно актер в главной роли, прежде, чем появиться на сцене, спрятав до поры великолепный костюм под толстым пальто. Великолепия Отону было не занимать – и даже божественности, которая открылась перед Эврибиадом в том виде, которого он прежде не знал. Ведь в материальном мире величие Отона было соизмеримо, тогда как здесь его разум раскрывался во всей своей мощи, становился ощутимым и в такой степени превосходил разумы всех собравшихся, что количественное различие превращалось в природную уникальность. Да, он был не кем иным, как богом этой вселенной, чудесной думающей машиной, высшим рассудком, решения которого брали свое начало в глубинах, куда не проникали лучи коллективного разума. И они, незначительные думающие существа, управляемые своими мелкими эмоциями и замыслами, – кем были они по сравнению с этим ярким излучением, этой необъятностью?
И этой добротой. Ведь они сразу поняли, что им простили недолгое заблуждение. Времена изменились, друзья мои. Мы уже не те, что были. Мы не откажем себе в славе.
