В Тишковском лесничестве было шесть взрослых лошадей и один жеребёнок. Он был кургузый, большеголовый, с мохнатыми бабками и узловатыми коленями, на коротких сильных ногах — уже и сейчас угадывалось, что из этого жеребёнка вырастет хорошая рабочая лошадь.
Имя его было Латунь. Но пока что за лёгкий нрав его звали ласково — Латуня. Латуня всех любил, всем доверял, охотно брал из рук хлеб и сахар, и сахар уже научился не мусолить, не ронять изо рта, а ловко прилаживал кусочек между зубами и звучно схрупывал в одну секунду.
В пяти километрах от лесничества находилась деревня Ржавки. Почти каждый день оттуда на станцию и потом обратно проезжала через лесничество телега, за которой бежал тамошний деревенский жеребёнок Гамлет, такой же встрёпанный, как и Латуня, только не рыжий, а серый.
Когда телега появлялась, Латуня, кивая большой доброй головой, двигался навстречу, сходился с деревенским жеребёнком, шёл с ним рядом, нюхал ему шею или скулу и отщипывал травинку в том именно месте, где её брал Гамлет. И часто Латуня уходил за телегой в Ржавки, и конюх Павел Антонович разрешал ему это и не беспокоился о нём.
В ту ночь, когда с Латуней приключилась необыкновенная, удивительная история, Павел Антонович не тревожился, считая, что жеребёнок ночует в колхозной конюшне.
Дело шло к вечеру. На лужке, вокруг которого расположились избы лесничества, важно расхаживали гуси, возле будки, гремя цепью, Шарик шлифовал старую кость, а у колодца теснились лошади.
Павел Антонович был тут же. Он макал старую кисточку для бритья в консервную банку, налитую до краёв нефтью, и, держа Каракушу, Латунину мать, за уздечку, мазал ей нефтью морду, стараясь не попасть в глаза. Каракуша стояла и терпела, зная по опыту, что нефть защитит её от овода.
На лугу было ещё светло. Красное закатное небо дробилось в колоде с водой, из которой пили лошади, но лес за избами насупился и шумел по-вечернему. Латуня уже напился и ждал, чтобы взрослые закончили дневную суету, вошли в конюшню и разобрались по стойлам спать.
И в этот самый момент, когда каждый был увлечён своим делом, из лесу тихо выступили две фигуры и остановились у самой опушки, разглядывая лужайку.
Их заметил только ничем незанятый жеребёнок. Фигуры — одна большая, другая маленькая — напомнили деревенских знакомых, и Латуня направился к ним.
Но оказалось, что это не деревенские. Это были вообще не лошади, а какие-то, другие существа, с другим запахом, с другой внешностью и — что Латуня почувствовал сразу, ещё не подойдя, — другой, не лошадиной повадки. Деревенская лошадь и её жеребёнок обычно равнодушно, спокойно выходили из лесу на луг, а эти стояли замерев, насторожившись, и, когда Латуня приблизился, большой зверь угрожающе топнул копытом.
Но маленький смотрел с любопытством, он был такого же возраста, как и Латуня, он был товарищем, и Латуня приветливо ткнул его носом в шею. Большой повернулся, бесшумно ступая по выбитой между корнями дороге, пошёл в лес, маленький поспешил следом, и Латуня потянулся за ними.
Никто не заметил, как они исчезли. Только Каракуша беспокойно затопталась на месте, дёрнула уздечку; но Павел Антонович прикрикнул на неё…
С дороги свернули в чащу. Лосиха, ломая кусты, шла впереди, беспокойно оглядываясь. Она знала и не боялась лошадей, понимала и то, что Латуня ещё маленький; но зачем он идёт за ними, этого она не могла понять. Что, если он обидит её телёнка? Она отлично видела, как низко стоящий на ногах Латуня, толстый и неуклюжий по сравнению с её длинноногим, поджарым телёнком, с трудом продирается сквозь кустарник, и всё ускоряла ход, надеясь, что он отстанет. Но Латуня не отставал. Он царапал грудь о ветки, вскидывал головой, обивал на кочках копыта и мчался из последних сил, стараясь не потерять из виду мелькавший перед ним светлый задок своего нового знакомого.
Стемнело, когда пришли на место. Огромная, пустынная, с причудливо торчащими корнями поваленных деревьев, легла перед ними в смутном ночном освещении дикая поляна. Узкое, с топкими берегами озерцо перекатывало звёзды на ленивой чёрной воде. Лосиха, увязая в глине, шагнула в воду и остановилась на середине, так что была видна только её длинная, с поблёскивающими глазами голова. И лосёнок вошёл в воду и оглянулся на Латуню. Латуня, разъезжаясь на глине и чавкая копытами, двинулся следом и, разгорячённый, измученный, с наслаждением окунулся. Лосёнок попил, и Латуня попил. Потом все поплыли вдоль озера.
Латуня ещё ни разу не плавал, но ему не было страшно. Он, как и всегда, был уверен, что с ним не может случиться ничего плохого, и, хотя приходилось судорожно работать ногами и высоко задирать голову, чтобы не нахлебаться, он весело косился на лосёнка и старался плыть так, чтобы касаться его боком.
