Меня начало мутить еще в машине, но я мужественно вытерпела до лифта нашего девятиэтажного дома и только там, когда мы остались с Цветкой вдвоем и она спросила, как я себя чувствую, – выблевала весь импорт на пол – со всей любовью к отечественному производителю.
Цветка довела меня до кровати и накрыла одеялом.
Цветка взяла ведро воды и пошла отмывать мой внутренний продукт, оставшийся на лестничной площадке. Прежде она так никогда бы не стала делать. Не стала бы обращать внимание на мое самочувствие и заставила бы меня убирать саму. Она изменилась.
Саламандра вскоре вернулась и забрала Цветку с собой в болото.
Хотя, возможно, саламандры живут в более чистых водах, чем я думаю.
Меня многие не могут узнать на фотографии Цветкиной свадьбы, где тьма родственников и знакомых выстроились в четыре яруса, будто коллектив регионального хора, готового вот-вот запеть народную песню на четыре голоса.
Я сижу прямо рядом с ней – ярко-белой, налакированной, с блестками на волосах и на щеках.
Я похожа на уставшую от работы в поле, но откормленную калорийными продуктами низкорослую колхозницу, разве что без американского платочка.
На мне черные растянутые рейтузы и штампованная турецкая кофта на пуговицах. С тошнотворными бордовыми цветами неведомой цветочной культуры на плечах.
Немытые волосы собраны в толстый неаккуратный хвост.
На ногах поношенные Цветкины туфли на танкетке.
Фотограф велел сложить руки на коленях, а колени прижать друг к другу и повернуть в сторону новобрачной – так, чтоб все энергетические потоки аккумулировались на ней.
Я глуповато улыбаюсь. И Цветка улыбается – но как-то так, что сразу видно, до чего серьезно она это делает.
И весь хор улыбается.
И фотограф, наверное, улыбается, но я этого не помню.
Когда спрашивают, где на этой счастливой фотографии я, мне приходится отвечать, что как раз перед фотографированием я перепила газированной воды «Буратино» и меня отвезли на «скорой» с аппендицитом.
Корабль на причале с минуты на минуту должен был отбыть в неизвестном направлении. Огромный железный корабль железного цвета.
Возле трапа толпились пассажиры.
Цветка без дорожной сумки стоит в очереди последней. Наша любимая бабушка висит где-то над ее головой и приговаривает:
– Ой, Цветка-Цветка! Цветка-Цветка!
– Куда ты собралась? – спрашиваю я у Цветки.
– Слушай, – говорит мне она, – когда я буду старой, то буду сидеть в большой комнате с большим открытым окном и, завернувшись в плед, играть на пианино.
– Ты не умеешь играть на пианино.
– Когда состарюсь, научусь.
– Куда ты собралась? – снова спрашиваю я. – В Новую Зеландию?
– Возможно, – загадочно отвечает Цветка. У нее тихий голос, который говорит мне: вырастешь – и все поймешь.
Я расту все больше, уже выше кустов и деревьев, но понимаю не более того, чем понимала тогда.
Крикливый человек на палубе делает знак, что пора поднимать якорь. Прощайтесь!
И тогда я говорю то, за что мне до сих пор стыдно. Что доказывает мою врожденную неспособность безболезненно приспосабливаться к жизненным переменам.
Я говорю жалобно-жалобно:
– Возьми меня с собой, Цветка! Я не буду тебе мешать! Только возьми меня с собой!
– Это мой корабль, – говорит Цветка и встает на трап.
А я плачу и плачу, плачу и плачу.
И больше ничего не говорю, потому что нужно немного поплакать, чтобы по-настоящему научиться говорить.
Город – это сеть канализаций. Знакомы его жители или нет – их экскременты будут течь единым руслом. Есть города, жители которых это поняли, и наш именно такой. Мы знаем, что мы все равно вместе. Нас объединяет городская история и архитектура, у нас похожие лица и телосложение, мы говорим на одном диалекте и жаргоне, у нас общая мафия и общая полиция, поэтому каждый из нас знает, что город – это мы. Мы не существуем вне города, но он существует вне нас. Город – надстройка над нашими телами, обобщение, термин, означающий всех нас вместе взятых, мы воспринимаем его не физически, а метафорически. Кое-кто думает, что город – это только дороги и троллейбусные пути, или горизонтальная территория, помноженная на вертикаль многоэтажных домов, или «я» плюс родственники, знакомые и соседи, или асфальт минус несколько деревьев. Это правда, но не вся. Совместное течение экскрементов – лишь малая толика того, что нас объединяет. Духовная связь между нами, то есть традиции, этика и мораль, выше, чем экскременты. Мы неукоснительно следуем обычаю быть жителями именно нашего города. Аристотель назвал такое единство этосом, и мы ему верим.
Это теоретическое вступление нам нужно не для того, чтобы кого-то в чем-то убедить или что-то доказать. Мы не ставим своей целью обмануть чужестранцев тем, что, мол, одинаковые тюлевые занавески на окнах и один и тот же набор салатов, которые закатываются в банки на зиму, – результат нашей общности. Вовсе нет. Не стремимся мы и оправдать таким дешевым способом то, что случилось у нас с нашего же ведома. Просто нужно было с чего-то начать.
Вот как они появились.
