Странно, но мной овладела какая-то апатия и безразличие к собственной судьбе, едва я переступил порог этого лагеря смерти. Искры борьбы едва-едва вспыхивали в сознании, готовые угаснуть насовсем. И только одно чувство не давало мне покоя — жажда мести! Может быть, только эта неуемная жажда отмщения за смерть Юли не давала мне потерять всякий интерес к жизни.
— Максим!.. Максим!..
Кто-то настойчиво звал меня хриплым голосом. Я лежал на боку, стараясь укрыться руками от палящего солнца, и забыться тяжелым беспробудным сном. Голова, словно высохший на жаре плод, трещала от малейшего шума.
— Максим! — снова позвал настойчивый голос, и я с неохотой повернулся на спину, щурясь от слепящего солнца.
Это был Тандо Куросава — тот самый пожилой мужчина, с которым меня везли в этот лагерь три месяца назад. Он сидел на четвереньках, по-собачьи прижимаясь к земле, и смотрел на меня болезненно блестевшими, преданными глазами. Сейчас он выглядел еще более жалко, чем во время нашего первого знакомства. В прошлом школьный учитель и образованный человек, в изодранной одежде, не мытый и не бритый, он являл собой плачевное зрелище… Впрочем, так же сейчас выглядел и я сам, и все, кто был здесь долгие месяцы заточения.
— Максим! — снова тихо позвал Куросава, и глаза его заблестели еще сильнее.
— Какой сегодня день? — сонно спросил я, давно потеряв счет времени на этом солнцепеке.
— Среда, — охотно ответил Куросава, подползая ко мне ближе.
— А число?
— Не знаю, — пожилой смущенно замотал головой и облизал пересохшие губы. — Зачем тебе?.. Ты хочешь пить?
— Вы шутите?
Я пристально посмотрел в его загоревшиеся надеждой глаза, и уже собирался отвернуться, но Куросава настойчиво затряс меня за плечо.
— Вовсе нет! Вовсе нет! — быстро затараторил он. — Я знаю, где можно достать воды! Прямо сейчас!
— Не говорите ерунды, Тандо!
Я поудобнее улегся на бок, накрываясь с головой дырявой курткой. Воду в лагере давали только с наступлением темноты — мутную и соленую на вкус. Но и такой здесь были рады. Держать людей сутками на палящем солнце, не давая им ни воды, ни еды, не позволять им даже вставать с земли, кишащей всяческими ползучими гадами, без особого приказа — все это было здесь правилом, одним из многих издевательств, с помощью которых из людей вытравливали все человеческое, всякое стремление к свободомыслию. Тех, кто выдерживал все испытания, через два-три месяца заставляли работать: под охраной выводили из лагеря на постройку нового заградительного вала. Люди в ручную насыпали землю, рыли глубокий котлован для нового лагеря смерти неподалеку от нашего. Заключенные прибывали в лагерь ежедневно. Кто-то не выдерживал и умирал на этой стройке. Вообще, люди здесь умирали сотнями, почти каждый день. Это не считалось чем-то особенным. Никто не скорбел по усопшим. Их трупы просто сваливали в фургон, и вывозили из лагеря в неизвестном направлении.
— Максим! Не спи! Нельзя спать! — затормошил меня Куросава, но я отмахнулся от него, как от назойливого насекомого.
— Я знаю, где взять воды прямо сейчас! Слышишь? — настойчиво повторил он мне на самое ухо.
Превозмогая тупую сонливость, я приподнялся на локте, глядя в его мутные грязно-коричневые глаза. На его небритом опухшем лице отразилась радость. Неужели он действительно знает, где взять воду? Я внимательно разглядывал его сквозь полу прикрытые веки. Во что превратился этот чело-век — грязное, жалкое, забитое животное! Я, наверное, тоже стану таким, осталось совсем немного… Нет! Никогда! Я сильнее этого!
— Ну, хорошо, говорите!
Вместо ответа Куросава указал глазами куда-то в сторону, где был колючий сетчатый забор, отделявший нашу половину лагеря от женской половины. Я посмотрел в указанном направлении, но ничего, кроме душных испарений сточной канавы, не увидел. Снова взглянул на Куросаву.
— Что там?
— Там вода! — тихо и восторженно прошептал он, и в подтверждение своих слов затряс головой.
Я снова посмотрел в сторону сточной канавы, и теперь действительно разглядел там узенький ручеек мутной воды, сочившийся из земли и стекавший на дно канавы. Вид этого ручейка заставил меня почувствовать, как на самом деле сильно я хочу пить. Но я тут же оставил всякую надежду утолить свою жажду.
— Ничего не выйдет, — повернулся я к Куросаве. — Часовой!
— Получится, получится! — поспешно заговорил он. — Часовой ничего не заметит!
Я покосился в сторону смотровой вышки. Солдат, сидевший там, действительно ничего не мог увидеть, — он спал в обнимку со своим автоматом, разморенный на жарком солнце.
— А где Рэд?
Я повернулся к Куросаве.
— Он здесь, здесь рядом!
Слегка приподнявшись на локте, я увидел Рэда, лежавшего недалеко от нас. Мы обменялись с ним несколькими безмолвными жестами, и он сразу же понял, что я хочу сделать. Глаза его тоже загорелись надеждой.
— Да, но во что мы нальем воду? — спохватился я.
— Вот! — Куросава достал из-за пазухи пластиковую банку из-под консервов, и бережно, словно это была бесценная хрустальная чаша, протянул ее мне. Похоже, он позаботился обо всем заранее.
