– Сара мечтает посещать университет, изучать историю живописи. Мечтает ходить на лекции… – С губ Якоба сорвался сдавленный стон. – Но евреев и близко к занятиям не подпускают! Ракель сознает, что происходит, но не желает обсуждать это при матери и перестала играть. Гитель… – Он улыбнулся еще печальней. – Надо постараться, чтобы она как можно дольше оставалась в неведении. Хотя будет только хуже.
– Папа, перестань так говорить! Обещаю, здесь мы сумеем уберечь семью.
Якоб уныло поцокал языком.
– Хватит мечтать, Люк!
Упрек попал в цель. В достоверности услышанных сведений сомневаться не приходилось. Семье с такой религией и таким происхождением, как Боне, оставаться в оккупированном Париже было опасно и даже невозможно.
Отец затянулся и на миг прикрыл глаза, наслаждаясь трубкой.
– Так квартира в Сен-Жермене?..
– Реквизирована, – мрачно ответил старик, не открывая глаз. – Немцам нравится Левый берег. Последние несколько месяцев мы жили у друзей. Не хотел тебя зря тревожить.
Обычно отец был жизнерадостнейшим оптимистом на свете, но сейчас голос его звучал столь подавленно, что в сердце Люка закрался самый настоящий страх.
– Какой сегодня день? – спросил Якоб.
– Суббота.
– Выходит, уже две недели…
Люк нахмурился.
– Что стряслось две недели назад?
– Ну, ты же знаешь, что Комиссариат по еврейскому вопросу санкционировал все немецкие инициативы, и глазом не моргнув?
Люк кивнул, однако не стал признаваться, что до сих пор не понимал: Комиссариат ничуть не меньше Гитлера нацелен на дискриминацию еврейского народа. При всей неприязни Люка к немцам основная его ненависть была направлена на местную французскую
– На всех лавках и магазинах, принадлежащих евреям, – продолжал отец, – должен висеть специальный знак – рейх обложил евреев тяжелыми налогами. Ограничено количество мест, где нам разрешено покупать продукты. Никаких прогулок по паркам. Друзьям Гитель уже лучше с ней не играть – вдруг кто увидит. И все же до сих пор мы были в относительной безопасности – пока соблюдали правила и не высовывались.
– А теперь?
– Теперь у евреев официально конфискуется вообще все имущество. Семьи выселяют из домов. Немыслимо, просто немыслимо… Хотя непонятно, чему я так удивляюсь, учитывая слухи из Польши.
Люк нахмурился.
– Выселяют – а что потом?
– Потом всех забирают, Люк.
– Забирают?
– Многие наши единоверцы, в начале войны сражавшиеся в Иностранном легионе, уже депортированы на строительство железных дорог в Сахаре. Нам надо было внимательнее отнестись к прошлогоднему объявлению, что евреям отныне запрещена эмиграция.
– Но папа, куда? Почему ты хочешь уехать?
Якоб Боне повернулся к сыну и грустно улыбнулся.
– Я вас подвел. Девочкам следовало уехать в тридцать девятом году, пока еще была возможность. Но вы были так молоды… у вашей мамы разбилось бы сердце, если бы я отослал ее отсюда. И все равно мне надо было посадить их на пароход в Америку. Потому что теперь вместо Америки им уготовлено место в Дранси.
– В Дранси? Нашей семье? – прорычал Люк.
– Ты в самом деле думаешь, что гестапо успокоилось? Под Парижем уже действуют пять лагерей. В прошлом году за попытку бунта там казнили сорок человек. Фашисты презирают нас, хотят, чтобы нас не стало. И я имею в виду – не просто в Париже или даже Провансе. Они хотят стереть нас с лица земли. – Голос отца дрогнул. – Нас будут преследовать везде, на севере и на юге. Бежать некуда. Поверь, мой мальчик, я пытался. Я, Якоб Боне, даже подкупом не сумел добыть моим дочерям безопасный выезд из Европы. Двери Франции закрыты, а наш так называемый глава правительства радостно выбросил ключ. Лаваль столь ревностно прислуживает тоталитарному нацистскому режиму, что в результате все евреи будут загнаны в лагеря вроде Дранси.
Люк не хотел спрашивать, вопрос сам собой слетел с его губ:
– Но ради чего?
– Ради главного, – пробормотал отец, крепче стискивая черенок трубки. – Я слышал, что планируется серия массовых арестов в Париже – уже на следующей неделе. Опасность грозит всем – не пощадят ни одного еврея. Сперва арестовывали только цыган и иностранцев, но это была лишь дымовая завеса. Франция уже начала отсылать евреев на восток в рабочие лагеря, и ходят слухи, что всех, не способных послужить немецкой военной машине, просто-напросто убьют. – Старик поднял голову и пронзил Люка яростным взором. – Кроме тебя.
– Меня? – От удивления у Люка сорвался голос. – Да, я, как земледелец, конечно, могу считаться ценным работником, но…
Якоб презрительно фыркнул:
– Я не о том…
Однако фразу не закончил, лишь тяжело вздохнул.
В Люке нарастала досада.
– Папа, это все просто слухи. Праздные языки не дремлют. Ну какой смысл в таком всеобщем уничтожении, о котором ты говоришь?
Якоб посмотрел на сына как на полного болвана.
