Нагнувшись, Ворон заглядывает под стол, перевернув стул, осматривает сиденье — никогда нельзя забывать о бомбах на стуле, — задвигает стул в самый угол, где сходятся две стены, и садится. Потом жестом предлагает И. В. сделать то же самое, и она садится — спиной к залу. Так ей видно лицо Ворона, освещаемое только случайными бликами света, пропущенными через толпу от зеркального шара над эротическими танцовщицами, и сочащейся из телевизора пурпурно-зеленой дымкой, которую прорезают случайные вспышки, когда волк по ошибке глотает очередную водородную бомбу или его — вот незадача! — снова поливают из огнемета.
Немедленно появляется официантка. Ворон снисходит до того, чтобы прореветь ей что-то через стол. Она его не слышит, но он, наверное, спрашивает, что она будет есть.
— Чизбургер! — кричит она в ответ. Ворон со смехом качает головой:
— Ты что, видела тут коров?
— Что угодно, только не рыбу! — орет она.
Ворон что-то объясняет официантке на разновидности таксилингвы.
— Я заказал тебе кальмара, — ревет он. — Это такой моллюск.
Великолепно. Ворон — последний истинный джентльмен.
Дальше они с час перекрикиваются, поддерживая разговор. По большей части кричит Ворон. И. В. только слушает, улыбается и кивает. Хотелось бы надеяться, что он не говорит чего-то вроде: «Мне нравится по-настоящему бурный секс с насилием».
Впрочем, на ее взгляд, он говорит вообще не о сексе. Он говорит о политике. Она выслушивает отрывочную историю алеутского народа: кусочек тут, кусочек там, когда Ворон не заталкивает в рот кальмара и музыка не слишком громкая.
— Русские нам жизнь испоганили… смертность от оспы девяносто процентов… работали как рабы, охотясь на тюленей… глупость Сьюарда… Сраные япошки забрали моего отца в двадцать два года, сослали в лагерь для перемещенных лиц на… А потом по нам шандарахнули ядерной бомбой американцы. Можешь в такое поверить? — спрашивает Ворон. В музыке временное затишье, и внезапно до нее доносятся полные фразы. — Японцы твердят: они единственные, кого разбомбили. Но у каждой ядерной державы была своя группа аборигенов, на чьей территории они испытывали ядерные боеголовки. В Америке они сбрасывали бомбы на алеутов. Амчитка. По моему отцу, — с гордой улыбкой продолжает Ворон, — вмазали дважды: первый раз в Нагасаки, он тогда ослеп, а второй раз в семьдесят втором, когда американцы сбросили ядерную бомбу на нашу родину.
«Класс! — думает И. В. — Выходит, мой новый парень — мутант. Что ж, это кое-что объясняет».
— Я родился несколько месяцев спустя, — продолжает Ворон, чтобы уж окончательно расставить все точки над «i».
— А как ты связался с этими правосами?
— Порвал с нашими традициями и в конце концов оказался в Солдотне, работал там на буровых, — говорит Ворон так, будто И. В. полагается знать, где, собственно, эта Солдотна. — Вот там-то я запил, оттуда у меня и вот это. — Он указывает на татуировку у себя на лбу. — Там же я научился заниматься любовью с женщиной — это единственное, что я умею лучше, чем охотиться с гарпуном.
И. В. не может не думать, что трахаться и гарпунить в сознании Ворона — сходные виды деятельности. Но каким бы неотесанным он ни был, она ничего не может поделать с тем, что в его присутствии ее слишком уж разбирает.
— Работал и на рыболовецких судах, подрабатывал на стороне. Мы, бывало, возвращались с сорокавосьмичасового открытия сезона на палтуса — это было еще в те дни, когда имелись ограничения по рыбной ловле, — натягивали спаскомбинезоны, распихивали по карманам пиво и прыгали в воду, а там просто дрейфовали и пили всю ночь напролет. Однажды я напился так, что попросту отрубился. Очнулся на следующий день или пару дней спустя, уже даже не помню. И оказалось, я плаваю в своем скафандре посреди залива Кука — совсем один. Остальные ребята с моего корабля просто-напросто обо мне забыли.
«Надо же, как удобно», — думает И. В.
— Дрейфовал так пару дней. Очень хотелось пить. В конце концов меня выбросило на берег на Кодьяке. К тому времени у меня уже была белая горячка и еще много чего другого. Но меня вымыло возле русской православной церкви, они нашли меня, взяли к себе, привели в порядок. Вот тогда я и понял, что западная, американская, жизнь едва меня не прикончила.
«Ну вот, сейчас будет проповедь».
— И я понял, что выжить нам поможет только вера, только желание жить простой жизнью. Никакого спиртного. Никакого телевизора. Никакой дряни.
— А что ты тут делаешь?
К столу подходит официант. Глаза у него расширены от страха, движения нерешительные. Он идет не принять заказ, он идет, чтобы передать дурные вести.
— Прошу прощения, сэр. Вас спрашивают по радио.
— Кто это? — рычит Ворон.
Официант только оглядывается, будто даже произнести на людях это боится.
— Это очень важно, — только и говорит он.
С тяжелым вздохом Ворон запихивает в рот последний кусок моллюска. Потом встает, и не успевает еще И. В. хоть как-то среагировать, целует ее в щеку.
— Милая, на меня работка свалилась, или вроде того. Подожди меня здесь, ладно?
— Здесь?!!
