И новое напряжение. По-иному гнетущее бездеятельностью, томящее ожиданием: Паша Кокарекин, ему предстоит проскочить опасное место. Сам когда — ладно, сам ничего. Когда же близкий человек становится участником разыгрываемой перед тобой, как перед зрителем, драмы, где конец неизвестен и после занавеса не выходят на вызовы… Бессильный что-либо предпринять, прийти на помощь в нужную минуту, стоишь, смотришь и ждешь. Хотя пора браться за дело: вон Бардошин уже двинулся вверх по расщелине. Ждешь. И молчишь. Из опасения словом ли, движением помешать. Пусть человек, которому всей душой сострадаешь, будет один в эти мгновения. Наедине со стуком своего сердца.
— Уф-ф-ф! Молодец, Пашуня, — с облегчением говорит Сергей. Запыхавшийся, улыбающийся Паша Кокарекин быстро-быстро начинает перетягивать к себе веревку, готовится охранять Воронова.
Кстати, Воронов рассказывал мне, жаждавшему подробностей, что в тот день Сергей Невраев словно задался целью удивлять и озадачивать. Обычно приветливый, вовсе не стремившийся к лидерству, в тот солнечный, безветренный, казалось, самой устыженной природой подаренный им день, — ну прямо злой дух гордости и противления обуял его, — мрачен и резок сделался, временами и вовсе невыносим, и только и знал, что вперед и вперед, требовательно беря на себя основную часть работы. Обескураживало такое поведение и заставляло уступать. Пусть основательно вымотается, решил Воронов, делу польза и ему не во вред.
Воронов привел не знаю уж, в качестве объяснений или оправдания, следующую выкладку. Если обозначить суммарные усилия всей группы, потребные для достижения вершины, буквой М… Впрочем, постараюсь лишь самую суть изложить, опустив не слишком доступные мне математические построения Воронова. Так вот, значительное увеличение нагрузки на одного из спортсменов приводит к увеличению общего резерва, таков вывод. А поскольку его формула включала, как он утверждал, любые доступные измерению величины, и отрицательные и всяческие иные, которые он вводил с помощью буквенных обозначений, постольку гарантирован был полный и законный порядок. Опять я подумал: гладко у него получается, умеет создать свой гармоничный мир. И, не удержавшись, воскликнул что-то вроде — да здравствует, мол, законный порядок и спокойствие! Однако Воронов воззрился на меня отнюдь не с удовольствием…
Но закончим с кулуаром. Дважды близко от Воронова просвистели и рассыпались в ударах то ли камни, то ли лед. На краткий миг он застывал, весь как сжатая пружина, и шел дальше. Уверенно, четко, достаточно быстро. Ни тени пережитого волнения, когда очутился в безопасности, либо наигрыша показной удали. Лицо его, как час, как два часа назад, бесстрастно-покойно, каменно-твердо. Разве что веселые сполохи играют в стеклах очков.
Жора прошел одну веревку. Затем Сергей, почти столь же энергично и уверенно, уступая разве лишь в элегантности и непринужденности, что ли. За ними Паша. Сверху его охранял Бардошин, снизу еще Воронов подстраховывал.
И опять тяжело было смотреть на Пашу Кокарекина. Ощупывает едва не каждый выступ, головой вертит, словно принюхивается, тыркается туда и сюда никчемными своими руками…
Перейти скалы и спуститься на снежник, избавить его от дальнейших мытарств? Снег — это просто, снег ерунда, и сравнения никакого с рубкой ступеней в натечном льду, ни тем более со скалами. Но имеется пунктик, заставляющий призадуматься. Склон снежный здесь не сказать чтобы широк: с той, другой стороны ограничен тоже скальной грядой, а вот выше расширяется, переходит в самое настоящее снежное поле. Только безумный решится в такое время суток да после вчерашнего бурана выйти на ровный этот, круто вздымающийся к небу снежник. Так что придется Пашуне поупражняться еще и еще в опостылевшем скалолазании. Тем более Воронов главный. Да разве с Вороновым на подобную тему заговоришь? Воронов есть Воронов, рассчитывать на такого рода снисходительность не приходится.
Тут еще участок встретился… Сергея очередь, впрочем, не в очередности дело, а так получилось, что стоял Сергей именно где начинать надо. Правда, и Жора Бардошин тут же. Ухмылочка скверная на поуродованных губах: наметил уже, где и что, и ждет. Чтобы попросили его. Чтобы Сергей или на худой конец Воронов (он на подходе): «Давай, мол, покажи класс! Крючья скальные, пожалуйста, выбирай любые, для тебя носим. На тебя, дорогой, надежда, выручай!»
Сергей Невраев, повинуясь внезапному внутреннему наитию, ни слова не говоря, скинул рюкзак и безо всяких крючьев (Бардошин не сразу и сообразил: «Чудила! А может, и впрямь жить надоело?») полез по вздыбившейся скале.
Пришлось Жоре на охранение становиться: стоечку соответствующую принять, веревку через плечо и так далее. «Ничего, повыкаблучивается сколько сумеет Серега и пристынет на отвесе, — решил Бардошин. — И будет ждать, когда он, Георгий Рахметович Бардошин, на помощь явится».
