Павел Ревмирович все еще ни минуты не может находиться в бездействии. Жестикулирует, а то и просто размахивает руками. И говорит, говорит, не переставая. Даже раз и другой порывался начать спуск. Воронову немалого труда стоит охолаживать необдуманное его рвение. Он пропустил страховочную веревку, связывающую с Павлом Ревмировичем, себе за спину и придерживает: мало ли что этот разбушевавшийся чудак выкинет.
В который раз Воронов вынужден доказывать, что спуск слишком опасен, а главное — безрассуден. Там дальше стенки. Надежды на то, что их товарищи уцелели, практически нет. Воронов переживает, и очень, гибель своего друга и родственника Сергея Невраева, а также Бардошина. Но отсюда вовсе не следует, что им тоже необходимо погибнуть. Сколько предстоит неприятных разговоров, объяснений и выяснений, сколько несправедливых упреков обрушится на него. Виноват, разумеется, начальник группы, как же иначе! Следовало бы хладнокровно обдумать, пока есть время, что говорить. Как только установится радиосвязь, придется дать объяснения. Дело делом, а объяснения есть объяснения. И чтобы потом не путать. Но Павел Ревмирович и знать ни о чем не хочет. Одна забота: гневные призывы и праведные обличения. Воронов принужден заниматься им.
Рыть становилось труднее. Снег чем глубже, тем сильнее уплотнился. Ледорубом как следует не ударишь, замаха нет и боязно ошибиться — да по Жоре. А так, одним упором руки не получалось. И выкидывать: яма уже порядочной глубины, рукам неудобно, устали. Устала шея — голову приходилось держать на весу. Ноги, их будто не было. Болело сильно, где поясница. Но черт с нею, с болью.
Разве только голова хуже и хуже справлялась с теми простыми действиями, из которых складывалось рытье и выкидывание снега. Сергей принужден уже думать над каждым отдельным движением.
«Опусти руку в яму. Локоть распрями… Миской надо, вот она, миской набирай снег, — диктовал он своим рукам. — Ну же, побольше. Теперь давай наверх (обидно, если вываливалась миска из пальцев). Отбрось снег в сторону. Подальше (осыпается, если близко). — И снова: — Опусти… Возле бедра ком большой. Протяни руку. Дальше, дальше… Пальцами обхвати. Что ж, что не сгибаются, а ты обхвати. Подымай, подымай…»
Голова в тумане. Сонное тупое безразличие подступает. Как ни гонит его Сергей, наваливается… Отодвинулся от ямы, положил голову на руки и замер.
Ни мыслей, ни переживаний, только боль и усталость. Боль будто караулила, когда все, что способно страдать, выйдет из повиновения и напряженности работы, а сникшая воля ничего не сможет противопоставить, боль рвала и терзала покорно распластанное тело. Сергей только вздрагивал и старался не сопротивляться, распустить мышцы, расслабиться.
Едва восстановились силы, молоточками забила тревога: время! Время… а ты… прохлаждаешься.
Боль и нежелание двигаться, нежелание заставлять себя. Еще бойкая, подлая мыслишка вывертывается откуда-то: идиотское копание, трата последних сил… Бессмысленно.
Бессмысленно!
— Трата сил?
Э-э, никто не знает, сколько у него сил и откуда они берутся. И дело не в силах вовсе. Дело в том, что… нельзя мне иначе. И не́чего обсуждать.
Медленно, трудно выводя мышцы из обморочной неподвижности, вытолкнул себя на край ямы. Как сквозь сон принялся рыхлить штычком ледоруба снег, где ноги Бардошина. Да, будто в представляющемся ему сновидении, неточными заторможенными движениями обкапывал снег. Подбирал миской. Вытаскивал наверх. Выбрасывал. Рыхлил, подбирал, выбрасывал. И снова и снова заставлял себя ни о чем не думать, не ждать, не надеяться. Не опасаться. Не чувствовать.
Рыл. Подбирал. Выбрасывал.
Опускал миску, подбирал снег. Выбрасывал.
Рыл, рыхлил…
Подбирал и выбрасывал.
Медленно поднимал миску, наполненную снегом, иногда с верхом, иногда лишь наполовину. Переворачивал. Брал в руку ледоруб, рыхлил… В состоянии некой медленной одержимости, не поддающейся ни усталости, ни страданию, не оставлявшей возможности думать и по-новому решать.
Наконец он остановился. Долго смотрел, едва веря глазам, как глубоко сумел он прокопать снег вокруг Бардошина.
Передвинулся к голове его. Жора изредка не то стонал, не то вздыхал облегченно. Усы на верхней губе, рассеченной красным рубцом со следами стежков, едва заметно шевелились от дыхания.
Несколько раз Сергей приноравливался, как обхватить Жору удобнее и крепче. Просунул правую руку под спину, ухватил за брюки. Локтем левой уперся в снег. Потянул. Сперва осторожно. Затем рывками.
Ноги Жоры как вмерзли в снег. Сергей напрягся сильнее. Гулко застучала кровь в ушах. Сергей тянул, дергал тяжелое, неподатливое тело. Голова Жоры качалась в такт рывкам, словно подтверждая напрасность усилий: не выйдет у тебя, не выйдет. Ноги не вытягивались. Снег держал. Или камень.
Сергей переполз ниже. Ухватил опять за штанину. Упираясь локтями в снег, тянул…
С новой злой силой замозжила растревоженная поясница. Тупой пилой будто… Сомнения опять, досада и совсем нет сил. Но уверенности в том, что ноги Жоры придавлены камнем, не было.
