Aegypius monachus — вспомнил Сергей латинское название. Давно не встречал представителей этого ставшего редкостью, как почти все крупные птицы, вида.
«Что его сюда занесло? Какая здесь может случиться добыча? — подумал Сергей. — Архары сюда не забираются. Неужели?..»
Перекатившись на бок, собрал пальцы в кулак и поднял угрожая. Чуть изменив положение крыльев, черный monachus с кожистой, лишенной оперения головой и синеватой шеей, говорящей ярче любых описаний о способе питания, нехотя спланировал за скалы, пропал из виду.
«Свежатинкой хотел поживиться, — сказал себе Сергей. — Да что об этом… Думать надо о том, что я могу еще сделать. — И через минуту: — А все-таки хорошо, что Aegypius monachus сохранились. Заповедник здесь, поэтому. Как бы славно довести дело с Кенозером. Чтобы и там… тоже разное зверье, птицы…»
«Жить! Жить хочу… — всколыхнулось в Сергее. И, опрокинутое жестокой действительностью, уступило место удивлению, почти непониманию: — Как же так, настанет такой же вечер… Так же, а не то еще краше будут золотиться снега… Все останется. Не будет меня, — повторял он, точно впервые открыв для себя немудреную эту истину, не в силах до конца поверить в нее. — Рук… моих, пусть опухших, израненных… Лица… А эти горы, и небо, и все что ни есть… Не будет меня».
«И не для тебя будут утра, — стремительно катились его мысли, — когда переполненный беспричинным весельем, да просто оттого, что рано проснулся, и в распахнутое окно сквозь трепещущую листву пробивается солнце, шум машин, поливающих асфальт, доносится с улицы, вскакиваешь, словно пружина внутри, наскоро делаешь зарядку, радостно ощущая свою силу и ловкость, и легкое, бодрящее утомление: бежишь под душ, смеешься от освежающей прелести воды; и такая приподнятость, окрыленность — нипочем десятку как спринтер промчаться или Регину на руках до ее Большого донести, который, ну, может, и не всерьез, и все же иной раз едва ли не поджечь готов, только бы оторвать ее от ее служения; да, так что же, да, бреешься, мурлычешь себе под нос мотивчик из Мирей Матье, и просто не можешь представить, что на свете существует несчастье, смерть…»
«Жить! Только жить…»
«Жора?.. — вспомнил Сергей, прислушался. — Дышит. — Но смотреть не стал, не хотел видеть лицо этого человека. — Спасатели? Их не дождаться».
«Должен! И можешь, — твердила жизнь, горевшая в нем, и, не считаясь ни с какой правдой, хваталась за любое — мелочь ли, случайность ли какая — в надежде на спасение. — Спустятся Воронов с Пашей. Может, еще сегодня. Спасательный отряд…»
«Только вот начальник лагеря… Легко угадать, как поступит мужественный человек. Но как исхитрится демагог и трус? Трус думает о себе. Трус боится ответственности и боится промаха. Но спасатели от него не очень-то зависят, и если они узнали… Их подгонять не надо. Жди. И не раскисай. Не жалей себя раньше времени».
«Был бы Бардошин… в порядке. Я смертельно устал».
Усталость, кажущаяся бесполезность жалких его усилий, понимание, что помощи ждать в ближайшее время неоткуда, и, значит, впереди ночь и мороз… Сергей лежал на животе, стараясь не глядеть на Жору, не думать, не переживать, — и думал, и переживал.
Рюкзак развязанный рядом. Торчит серебристый сверток — палатка. Уцелела. На клюве ледоруба матово застыли капли. Жорин рюкзак возле камня. В снегу. «Закидал, покуда откапывал, — подумал Сергей отстраненно. — А снег не тает». Свитер желтый из Жориного рюкзака. Почти как тот, что подарила Регина в прошлом году, накануне отъезда в горы. Радовался: ее подарок. И так ни разу и не надел. Тоже физиономии джазменов каких-то, надписи…
Гнетущее беспокойное чувство возникло вопреки логическим умозаключениям о бесполезности его усилий; как и боль, оно таилось где-то в глубине измотанной психики и вот охватило едва ли не с такой же резкой силой, не позволяя отмахнуться, не давая сказать «меня это не касается» или «я сделал, что мог», не принимая никаких объяснений и отговорок. Чувство это понукало:
«Копать надо. Откапывать».
Твердило:
«Жизнь Бардошина в твоих руках. Помоги ему, и скорее. Может быть, ты совсем не сможешь двигаться через какое-то время».
«Его ноги раздавлены», — пытался сопротивляться Сергей. И знал уже, что не сможет бросить этого человека, не сделав, не испробовав любые, пусть безрассудные, возможности, до конца подчинив себя идее его спасения.
Трудно одолеть изнеможение, боль, но еще труднее — сомнения, которые сопровождают всякое усилие. Словно в глубоком забытьи сдвинул руку. Затем другую… Подобрал локти. Подтащил себя к краю ямы… Ледоруб тяжелый, громоздкий…
Сергей вкалывал ледоруб рядом с камнем. Острый штычок не сразу пробивал плотный снег, приходилось нажимать, и Сергей остерегался попасть в Жорины ноги.
Ледоруб уходил в снег. Раскачивая ледоруб, ломал снежную массу. Вытаскивать снег не доставала рука. Рыхлил ледорубом, рыхлил. Возле самых ног, где камень.
Усилия разогрели Сергея. Но и боль тоже разогрели. Жгла и въедалась, туманя сознание.
