«Как в ней уживается? — думал он теперь. — Она же глубоко чувствует и переживает музыку, ее танец певуч и нежен. Как хороша она была бы в «Умирающем лебеде». А ведь станцует. Непременно. Пройдет какое-то время… Тяжелы и высоки первые ступени, но их она одолела. Может быть, ей вообще не следовало выходить замуж? Может быть, мужчинам и женщинам, чье призвание искусство, лучше выбирать в спутники жизни тихих и покорных? Что ж, — сказал он себе, — иной раз надо отбросить любые свои возмущения и прочее роскошество и честно взглянуть в лицо фактам. Хотя это-то и есть самое трудное».
— Сергей? Посмотрите на него! «И в грезах неведомых сплю!..» — пропел Жора ерническим голосом и кинул конфету.
Сергей дернулся поймать, при этом едва не свалился с уступа, на котором так удобно устроился.
— Дырявые руки! Лови еще.
— И мне. — Павел Ревмирович присоединился.
— «Люблю ли тебя, я не знаю, но кажется мне…» — напевал Жора, раздав конфеты и разворачивая свою. — А угрохать вниз мог бы запросто, — сказал с непонятным одушевлением. — Ножки свесил! Конфетка-то, видал, турманом полетела. И ты бы вслед. Не боишься в ящик оцинкованный сыграть?
Павел Ревмирович конфету недоеденную выплюнул.
— Ты что, кошки-мышки, белены объелся? Чего ты тут каркаешь? — Он уперся покрепче ногами в камень.
— Ничего не каркаю. Объясняю, что не у себя дома в кресле… — Жора перегнулся вниз. — На ящик-то еще насобирать надо. Эвон клыки. Одни лохмотушки останутся. Ну, да мы народ неленивый, — криво улыбаясь, шутит он. — Для молодой вдовы постараемся.
Сергей задержался взглядом на Жоре. Солнечные фильтры с неприятными зеркальными отсветами скрывали его глаза; усы разделены двумя полосками рубцов, белых от глетчерной мази; прямые черные волосы (каску он снял) сбоку скреплены заколкой, под нее еще подсунута веточка барбариса; Фросин подарок, подумал Сергей и, чуть-чуть усмехнувшись, отвернулся, словно не придав значения Жориным выпадам.
Воронов тоже нацелил свои диоптрии на стену и ни звука. Свет невыносим, Воронов сморщился, и крупные, очень белые, как снег в складках камня, зубы выглядывают наружу — правильный, прочный, не поддающийся никакой напасти, не разъедаемый никакими переживаниями Воронов. И Павел Ревмирович (оба в стандартных серо-зеленых штормовках), Паша Кошки-Мышки зовут его в альплагере за частую эту присказку, однако последнее время все больше по имени-отчеству величают, хоть и самый молодой и озорной, и, пожалуй, несдержанный. Начлагеря ввел в обиход столь неординарное обращение. Разведал, что Кокарекин к журналистике имеет отношение, и сразу с подчеркнутым уважением и приветом: «Как вам здесь у нас нравится, дорогой Павел Ревмирович? Не будет ли каких пожеланий с вашей стороны, Павел Ревмирович?» И другие вслед, но, конечно, совсем с другой интонацией. А Паше и горя мало, хотите так, хотите этак, сделайте одолжение.
Что-то на нервах нынче Павел Ревмирович. Впрочем, все нынче на нервах. Первый день, не впряглись покуда как следует. А так, что же, совершенный порядок. Погода — не сглазить бы. А уж красотища кругом!..
Золотистые скалы. Ни пятнышка зелени или лишайника не оживляет их. Но нет жестокой бесчувственности камня в этих скалах под жарким солнцем. Голубые пятна снега в тени. Горячий блеск фирна. Воздух — океан воздуха. И синее-пресинее безмерной глубины небо. Все весело, мажорно…
Но так на солнце. Стена же…
Воронов размышлял. Злая выходка с Сергеем… Конечно, любые нелады обостряются во время восхождения. Хотя по идее нечему особенно обостряться. Было, расспрашивал Регину. Или с тех пор нечто произошло? Непонятно.
— Пошли, — сказал Воронов. И, словно советуя, предложил к совершенному удовольствию Жоры Бардошина: — Пожалуй, неплохо бы Жоре первому идти. Так сказать, возглавить нашу четверку. Ты как, Сережа?
Солнце печет, в штормовке как в шубе: расстегнуть, сбросить ее совсем хочется. Натруженные мышцы ноют. Плечи, грудь будто чужие. Но мало-помалу все приходит в норму. Плечи перестают поддаваться грузу. Ноги разошлись, шагают как надо. И мысли только о восхождении.
Где потруднее, движутся попеременно, охраняя один другого. Перебрасываясь словом, двумя. Нужными. Не до болтовни. На легких участках идут одновременно. Лишняя веревка смотана и перекинута через плечо. Передний ощупывает ледорубом подозрительные места. Не быстро идут, зато почти без остановок.
Мощный снежный карниз висит над северной стеной. Метров на пятнадцать выдается, а то и больше. Как только и на чем держится? Крикни, кажется, и вся неверная громада рухнет. Так вот не сообразишь, где что, ступишь на карниз… А идти надо. Миновать его нельзя.
