Скэл-Тау. Глаза восторженно ловят ее очертания, любуются ею, как женщиной, о которой мечтал и вот наконец увидел, нашел. И она, как женщина, все чувствуя и ничего не замечая, спокойно и гордо принимает дань твоего восхищения, и манит, и зовет молчаливо, и притягивает тем сильнее, чем дольше глядишь на нее. Входит в сердце. Овладевает им. Царит… Отведешь взгляд и возвращаешься снова, смотришь, зачарованный, и не можешь наглядеться.
Нежная, бесконечно глубокая бирюза над головой пронизана светом, излучает свет, льет на горы. Воздух… его нет: что-то прозрачное, невесомое, напоенное солнцем и высотой вливается, в легкие, и бодрит, и пьянит, и придает всему, что ни есть, особый привкус свежести, неизведанной полноты… и счастья.
Восхитительное чувство свободы испытывает Сергей Невраев. Свободы от обид, непонимания, от ошибок, восстанавливающих против него самых близких, дорогих ему людей. Более того, ему кажется — от давней неразберихи и тягостных, напряженных сожалений о размолвках с женой. Конечно, едва ли не во всех осложнениях сам и причиной. Иной раз как специально выискивает беды на свою голову. Диссертация… Упрямое нежелание слушать чьи-нибудь советы…
А, да что о том, ушло. Ушло! Свободен… Другая теперь жизнь, у него. Иные заботы и — уверен — куда более важные, насущные в конечном итоге. Наверное, и в этой ипостаси для кого-то он жалок, смешон, но внутренне никогда не чувствовал так полно, что он при деле настоящем, необходимейшем, если на то пошло; пусть и неэффектном, карьеры, как тот же Воронов констатировал, не сделаешь, да только на Руси вечно выпестовывались, непонятно разве чьим усердием, люди, скажем так, странные, которые часто, сами того не ведая, выступали против своих же интересов, защищая бог весть какие такие идеалы. И как ни честили, ни истязали прежде всего свои, домашние, какие уничижительные наименования им ни выискивали, что ж, не в словах главное. Э-э, будет, не о том теперь думать надо. А о том, что — удивительное утро вокруг! Удивительной белизны горы и удивительно празднично это его чувство свободы. Недостижим!.. Хоть на какое-то время «жизни мышья беготня» осталась далеко внизу.
«Никто не может отнять у меня эти дни, — твердил, словно уговаривая себя, Сергей Невраев. — Дни честных, прямых усилий, дни, в которых нет, не должно быть места для интриг, подлости, гаденького мелкого недоброжелательства. Мы здесь надежнее, чем веревкой, связаны единым устремлением, целью, мечтой, если угодно. Чудесно — единение, хотя бы в горах…»
Жажда жизни кружит голову. Жажда огромных напряжений, жажда красоты. Да и как иначе? Взлеты скальных круч и обманчивая гладь сахарно сияющих на солнце фирновых полей, бездонные трещины ледника, гривы снега, настороженно повисшие над пропастями, — все суровое величие и мужественная серьезность гор, опасности, таящиеся в них, возвышают душу, будят то живое, горячее, что в состоянии противостоять им. Разве можно было бы находиться здесь, где подстерегает столько испытаний, можно ли, не чувствуя себя равным, нет — более сильным, чем пробудивший волю, и энергию, и сообразительность, и крутую силу противник — горы?
— Подтяни еще, — с заметной неохотой просит Жора Бардошин.
— Левее, левее, — подсказывает Сергей. — Теперь выше. Ногу выше. — И спустя немного: — Закрепился?
— Да…
— Можно идти?
— Погоди.
Сергей всматривается, подняв голову.
— Накинь веревку на уступ… Да нет, справа. — «Не видно ему, что ли? — недоумевает он. — Что-то с Жорой неладное творится. Невнимателен, заторможен, как подменили его».
— В порядке, Сергей. Иди.
— Давно бы! — дает волю своему недоумению Сергей. — А то спрашиваю: закрепился? «Да». А что «да»?
— Да, слушай, — словно бы вспомнил Жора, едва Сергей Невраев двинулся вверх. — Камень, который слева, «живой». Ясно? Я потому и чухался. Не хотел на твою голову спустить. Так что… давай правее.
— Давно я твой «живой» камень приметил. — На минуту поддавшись размагничивающей приязни, Сергей хочет добавить что-то еще, а что и сам не знает, и говорит обычное: — Я пойду сразу выше, останавливаться на твоей площадке не буду, ты… охранение сообрази. Воронов сегодня бдит, как никогда.
— Не беспокойся, все будет в лучшем виде.
Связавшись по двое, альпинисты поднимаются по скалам. Выискивают расщелины, уступы, полки и, где опираясь, где подтягиваясь или только придерживаясь, идут, подстраховывая друг друга. Не часто, и все же передний забивает крюк в трещину, если уж иначе нельзя, если обычное охранение ненадежно.
Однообразно звучат команды. Впереди Сергей: «Дай веревку», «Еще», «Охраняю, можешь идти». И опять, после того как Жора вышел к нему и закрепился: «Дай веревку». Иногда: «Следи внимательно, здесь неладно».
