— Легче так, как мы, вот что я скажу, когда никакой ответственности, кроме уголовной, никаких особых обязательств, куда ветер подует, туда и плывешь. Тебя обидели, сама кому-то ножку подставила, долго ли. А как представить, что где-то там есть суд, и все твои проступки известны, даже о которых самой близкой подруге не намекнула, — бр-р-р!
Жорик перевернулся на спину, скосил глаза, но видит только Ваву, слышит ее возбужденный голос:
— Еще бы не страшно! Безумно страшно. И ведь не отвертишься. Никакие наши дамские уловки, самые проверенные, не помогут. А стыдно-то, стыдно-то как!
Жорик полегонечку, плавно отталкиваясь пятками и елозя телом, начинает продвигаться вперед. Очень хочется ему смотреть на Регину.
— Лучше не думать! — Вава целиком поглощена своими переживаниями. — Помню, однажды, так, немножечко лишнего себе позволила, еще шампанское ударило в голову, в конце концов, думаю, кому какой урон, тем более никто не узнает; возвращаюсь домой, а Николай Трофимович смотрит на меня, смотрит… Ведь не мог, не должен ничего знать, а смотрит. Я начала смеяться да заигрывать с ним, он и успокоился, повеселел. Ах, как он меня любил! Как баловал! И никогда не ревновал. Фи, ревнивый муж! Мало ли, женщине захотелось чуть-чуть развлечься, что тут ужасного? Напротив, потом застыдится и всю нежность, всю ласку — на своего законного. Артистическая жизнь требует разрядки. Переживания, неудачи, пусть даже горе у тебя — никого это не касается, ты на сцене, и ты должна увлекать, радовать, восхищать, обязана улыбаться и дарить людям отдохновение.
— Улыбка балерины! — произносит Жорик саркастически.
— А ты умолкни! Как стукну сейчас камнем… — Вава даже приподнялась от возмущения со своего полотенца и ухватила голыш, но тут же улеглась снова.
Для Жорика наслаждение смотреть на Регину. Видеть ее коротко остриженные, слегка рыжеватые волосы, мочку уха с едва различимым проколом для серег, изгиб шеи… Все его душевные силы сосредоточились в этом взгляде и словно материализуют его: касаясь плеча, шеи — едва ли не осязает их, впитывает тепло и нежную струящуюся белизну ее кожи…
А Вава уже иным, капризным, недовольным тоном:
— Ах, я ничего не знаю. Я слабая женщина. Мне только страшно, страшно, тысячу раз страшно, когда начинаю думать о чем-нибудь таком, чрезвычайном. Я как-то услышала в передаче «Очевидное — невероятное» одну заинтриговавшую меня фразу: «О проблемах бытия…» Кстати, вы ничего не знаете о Сергее Петровиче Капице? Ох, я вам сейчас расскажу. Впрочем, нет, лучше потом. Потом, потом, без Жорика. Региш, напомни мне. А лучше не напоминай. Все совершенно невероятно. И проблемы бытия… Как начну о них думать…
Вава наконец вспомнила про опасность солнечных ожогов или не нравится ей слишком загорелая кожа на лице, только раскрыла зонт и даже вздохнула, так приятно стало в тени. Но мысль свою не потеряла, с еще большим одушевлением принялась рассказывать:
