Лавка полностью

— Филько, есть не хочешь? — озабоченно спрашивает бабушка, высунувшись из дверей.

Нет, Филе не хочет есть, он поужинал в Фриденсрайне.

— Филько, ты опять прожрал всю получку? — спрашивает бабушка.

Ответа нет.

Целую неделю за семейным карточным столом нет игры.

Сорбы могут на худой конец перекинуться у себя наверху в шестьдесят шесть, а у Американкинет никого, кто станет с ней играть. Отец на нее злится, потому что своим вечным воплем «Хозяин должен быть первым!» она врывается в его мирный утренний сон, и, озлясь, он нередко называет свою мать, как сорбы: Старая Юршиха!А играть на пару со старой Юршихойв шестьдесят шесть он не намерен. «Все равно как мне, отцу семейства, забраться к мамочке на ручки».

Полторусеньку легко умилостивить. И Американкаэто знает. В ее плетеном гнезде всегда спрятаны какие-нибудь сласти, и она называет их своим припасом.К примеру, фунтик леденцов, слипшихся под воздействием тридцати семи градусов человеческой температуры, или кусочек шоколада, который она вынимает из шкатулки для рукоделия, или мятные лепешки, которые она хранит в особом кожаном кошельке. Бабки мирятся, совместно запуская пальцы в фунтик, и вместе сосут припас.

Вот на то, чтобы умаслить дедушку, времени уходит больше.

— Твоя лошадь так лоснится, — говорит ему Американка, — будто ты ее гуталином начистил.

Гуталин— выражение гамбургское, дедушку оно не устраивает.

— Долго ей придется языком молоть, пока мне глянется хоть одно ейное словечко, — говорит дедушка и так натягивает на лоб свою шапку, что козырек упирается в оправу очков.

Где-то в четверг Американкапробует по новой.

— Ума не приложу, как бы Генри управился без тебя и в поле, и в пекарне, — раздается очередной клич примирения.

— Доброго вам утречка, — снисходит наконец дедушка, потому что на дворе уже как-никак пятница.

В субботу утром Американкавосхваляет картофель, выращенный дедом без искусственных удобрений.

— Она такая рассыпчатая, когда сваришь, — говорит бабка, — прямо чудо, а не картошка.

На часах без пяти вечер, игра зовет, игра манит, и общая страсть сводит пятерых членов семьи, а заодно и меня, и мою сестру — двух подручных — воедино. Часам примерно к девяти вечера карбидная лампа над столом вновь пылает азартом игры.

Впоследствии я распространю свои наблюдения, сделанные мною за семейным карточным столом, на народы всей Европы и всего мира; я опознаю тот газ, который облаком висит над ними, я различу глазом те искры, которые провоцируют взрыв, я прослежу, как желание жить, тяга к жизни, приводит народы к тому, чтобы после разразившейся катастрофы снова помириться — и немного спустя снова поссориться. И я увижу, что главы этих народов ведут себя точно так же, как некогда вели себя мои семейные у нас дома. Но вопреки всему я снова и снова буду ловить себя на уповании, что однажды разум сражающихся раз и навсегда одержит верх и на земле окончательно воцарится мир. Но мира не будет. Ибо на земле, как я вижу, есть столько разумов, сколько есть рас и классов, народов и людей; вот к какому выводу я пришел, но пусть никто не пытается его заимствовать, если не сделал его самостоятельно.

По субботам после закрытия лавки наш дом оглашают истошные вопли: это моя мать моет Американку,а у Американкиесть привычка криком извещать своих ближних, что для нее мыться — это сплошная боль, которая возвышает ее над толпой бесстыдно здоровых обитателей Земли.

Когда все крики исторгнуты и разлетелись по сторонам, в комнате освобождается место и мы, дети, можем войти. Чистая, умытая Американкасидит в своем устланном подушками гнезде и протягивает матери сперва одну, потом другую руку. А мать чистит ей ногти. Бабусенька-полторусенька ходит по кухне и брызжет кислотой все равно как желтый полевой муравей.

— Американские моды! — ворчит она. — Ей для ногтев и то нужна прислуга.

Лично Полторусеньке никакой прислуги для ногтей не нужно, она чистит их острым кухонным ножом, а дедушка холит свои железные когти перочинным ножичком.

Американкаутверждает, будто не может сама себе вычистить грязь из-под ногтей, руки у нее, мол, до того устают от вязания, что дрожат.

— Лень-матушка, и боле ничего, — брызжет кислотой Полторусенька.

Когда моей матери надо позаботиться о воскресном жарком, которое уже шипит и скворчит на огне, она может ненароком позабыть, что Американкепосле мытья необходимо почистить ногти. Тогда бабушка прибегает к дипломатическим уловкам:

— И когда ж это к нам тетя Маги приедет? — ненароком спрашивает она нас, детей. — А то самое время, чтоб мне ногти почистить, — говорит она, и говорит так, что моя мать не может ее не услышать.

— Пусть Маги ей и чистит, — говорит мать и снова заглатывает оскорбление, которое окукливается в глубинах ее души.

Вскоре, однако, мы имеем случай убедиться, что Американкатоже копит оскорбления, потому что они ей нужны: она надумала перебраться от нас к тете Маги.