Проходит еще время, и маленькой Мойкинше попадает в правый глаз щепка, когда она колет дрова. Ее отвозят в больницу, делают ей операцию, но, когда она снова приезжает домой, оказывается, что она ослепла на правый глаз, и теперь ей надо поворачивать голову направо, чтобы увидеть левым глазом правую часть своей кухни. То же и во дворе, ей вечно приходится поворачивать голову направо, все направо и направо, а мир она составляет теперь из двух отдельных половинок, от этого она перенапрягает свой левый глаз, и он тоже слепнет.
— Это ее бог за грехи наказал, — судачат деревенские бабы.
Когда ферейн справляет какой-нибудь юбилей, в зале у Бубнерки танцуют те, кто постарше, даже женатые. А Мойкинша не может больше ходить на танцы. «Отведите мене
И вот, стало быть, слепая Мойкинша:
— Отведите мене
— Нам нельзя
— А любовь к ближнему? — спрашивает Мойкинша.
И мы ведем ее
Свет падает на ее закрытые глаза.
— В зале-то небось светло, — говорит она, — а дядя Будеритч с кем оно это танцует?
— Дядя вовсе и не танцует, дядя еще наливается.
Пусть вас не удивляет ничего не значащее «оно», которым мы здесь, в степи, привыкли уснащать вопросительные предложения: «А кто ж оно это к нам пожаловал?», «А где ж оно это живет колдунья?» Интересно, удастся ли когда-нибудь выяснить, почему нижнелаузицкие полусорбы так говорят?
Еще немного погодя Мойкинша опять спрашивает:
— А с кем оно это танцует дядя Будеритч?
— С черной Ханкой он танцует, — отвечаем мы. Черная Ханка работает в имении погонщицей волов. Собой она ни хороша и ни дурна, волосы у нее черные, глаза карие, и еще она может в один вечер любиться с тремя мужиками, как утверждают люди.
— С мене хватит, — говорит Мойкинша и просится домой. — С мене хватит.
И мы отводим ее домой, а по дороге она шумаркает с Франце Будеритчем (вместо «шептаться» у нас говорят «шумаркать»).
Праздник ферейна стоил нашему Румпошу немало сил. Братья-певцы насквозь пропитали его вином. Теперь Румпоша терзает похмелье, но похмелье не выпорешь, поэтому Румпош, выражаясь современным языком, ищет stuntman, то есть дублера, и следовательно: «Кто ходил вчера
Валли Нагоркан перечисляет наши имена. Интересно, она-то откуда их знает? Выходит, она сама ходила
— Мы водили слепую тетю Мойкиншу из любви к ближнему, — говорим мы.
Румпоша такое объяснение не устраивает. Из шкафа, где хранятся карты, он извлекает свою ореховую трость, но тут Франце Будеритч вдруг говорит:
— Тетя Мойкинша говорила, она вас отблагодарит. И еще, чтоб вы к ней побывали когда ни то.
У Румпоша язык отнимается. А мы спасены.
Мы едем с Румпошем в Гёрлиц, чтобы получить там свое образование. Воссенгов Отто, ученик шлифовщика, который в бытность свою школьником ездил туда же получать образование, дает нам совет прихватить с собой вышедшие из употребления железные гроши военных времен. Он объяснил, что железные гроши еще подходят для гёрлицких автоматов. Заметно отяготив карманы штанов, мы едем в Гёрлиц, а там и вправду есть автоматы, куда если бросишь монету (а настоящая она или фальшивая, автомату плевать), заглянешь в отверстие и покрутишь приделанную сбоку ручку, можно увидеть, как к тебе скачет всадник, а потом всадник падает с лошади, а лошадь бежит дальше, прямо на тебя, так что страшно становится, после чего все начинается сначала. Румпош же объясняет, что с этого началось кино. Батюшки светы!
Я невольно вспоминаю этот гёрлицкий аппарат, когда подглядываю в дырочку, которую дедушка с помощью пилы-ножовки выпилил в двери, отделяющей старую пекарню от лавки, когда втайне подслушиваю, как образованно беседует баронша с моей матерью и сколько высоких слов выталкивает баронша из своей необъятной груди.
— Одно время закрывает другое. Вы только вспомните, фрау Матт, как серые времена революции заслонили блистательные времена кайзера.
Из вежливости мать делает вид, что не совсем ее понимает:
— Что вы изволили сказать, госпожа баронесса?
— Что одно событие вытесняет собой другое.