— Холеная лошадка, говорилъ Брассъ, лаская пони, это дѣлаетъ тебѣ честь, Китъ! она такая гладкая и такъ блеститъ, точно ее съ головы до ногъ покрыли лакомъ.
Китъ улыбается, приподнимаетъ шляпу и самъ треплетъ лошадку, увѣряя Брасса, что другой такой, пожалуй, и не найдешь.
— Дѣйствительно, чудный конь! восклицаетъ Брассъ, — и, къ тому же, умница какой!
— Онъ все равно, что человѣкъ, пойметъ, что ему ни скажешь, расхваливаетъ Китъ лошадку.
— Въ самомъ дѣлѣ? удивленно восклицаетъ Брассъ, не смотря на то, что онъ счетомъ двѣнадцатый разъ ведетъ тотъ же самый разговоръ, на томъ же самомъ мѣстѣ, съ тѣмъ же самымъ Китомъ и въ тѣхъ же самыхъ выраженіяхъ.
— Когда я въ первый разъ увидѣлъ лошадку, мнѣ и въ голову не приходило, что мы съ ней такъ подружимся, говорилъ Китъ, довольный тѣмъ, что адвокатъ интересуется его любимцемъ.
— Ахъ, какой это для тебя, Христофоръ, дивный предметъ для размышленій, — умильно произноситъ стряпчій. Неистощимый запасъ возвышенныхъ принциповъ и всяческой добродѣтели бьетъ у него черезъ край. — Дивный предметъ! Этимъ можно гордиться. Честность — самая лучшая политика. Я это всегда испытываю на самомъ себѣ. Не дальше какъ сегодня утромъ я потерялъ, благодаря своей честности, 47 фунтовъ 10 шиллинговъ. Но я знаю, что это все на пользу, все на пользу!
Брассъ нарочно щекочетъ себѣ носъ перомъ и со слезами на глазахъ смотритъ на Кита, а тотъ, глядя на него, думаетъ, что если наружность бываетъ обманчива, такъ это именно можно сказать о Брассѣ.
— Человѣку, потерявшему въ одно утро, благодаря своей честности, 47 ф. 10 шил., можно только позавидовать, продолжаетъ Самсонъ. — Если бы потерянная сумма была вдвое больше, усугубилось бы и удовольствіе, испытанное мною. На каждый фунтъ стерлинговъ, который мы теряемъ, мы выигрываемъ сто процентовъ счастья. Вотъ тутъ у меня — онъ, улыбаясь, ударидъ себя нѣсколько разъ въ грудь — тоненькій голосокъ напѣваетъ веселыя пѣсенки и все мое существо преисполнено радости и блаженства.
Китъ, которому этотъ разговорь какъ нельзя болѣе по-сердцу, уже соображаетъ, чтобы ему сказать въ свою очередь, какъ у двери показывается м-ръ Гарландъ. Адвокатъ очень любезно подсаживаетъ старика въ кабріолетъ, а лошадка, тряхнувъ нѣсколько разъ головой, упирается всѣми ногами о землю и ни съ мѣста — дескать умру, а не уйду отсюда, а потомъ сразу, какъ понесетъ, только держись. Тутъ Брассъ перемигивается съ подоспѣвшей къ нему сестрицей — у обоихъ на лицѣ появляется престранная, прегадкая улыбка и они вмѣстѣ возвращаются въ контору, гдѣ застаютъ Дика нѣсколько сконфуженнымъ: въ ихъ отсутствіе онъ упражнялся въ пантомимѣ, а теперь, чтобы скрыть свое раскраснѣвшееся лицо, наклонился надъ столомъ и дѣлаетъ видъ, что неистово скребетъ по немъ изломаннымъ перочиннымъ ножичкомъ.
Всякій разъ, когда Китъ приходитъ одинъ въ Бевисъ-Марксъ, Брассъ, подъ какимъ нибудь предлогомъ, усылаетъ Дика изъ дома, даетъ ему порученія, если не въ Пекгамъ-Рай, такъ въ другое такое же отдаленное мѣсто, откуда онъ не можетъ вернуться раньше двухъ-трехъ часовъ. Надо правду сказать, Дикъ не только не спѣшитъ исполнить порученіе, но, напротивъ, проволакиваетъ время елико возможно. Только что Дикъ скроется за дверью, подымается и миссъ Селли, а братецъ ея, какъ и въ первый разъ, растворяетъ двери и садится противъ выхода, напѣвая съ ангельской улыбкой на лицѣ ту же неизмѣнную пѣсню. Когда Китъ спускается съ лѣстницы, онъ зазываетъ его къ себѣ и занимаетъ его пріятными разговорами; иногда просить обождатъ минутку, пока онъ сбѣгаеть въ лавочку, — тутъ недалеко, черезъ улицу, — и затѣмъ неизмѣнно каждый разъ дарить ему одну или двѣ серебряныя монеты. Это повторяется такъ часто, что Китъ, вполнѣ увѣренный, что деньги идутъ отъ жильца Брасса, который и такъ уже щедро наградилъ его мать, только диву дивуется и чуть не каждый день покупаеть дешевенькіе подарки для нея, для братишекъ и даже для Барбары.
А пока судъ да дѣло, Дикъ частенько остается одинъ въ конторѣ. Время кажется для него нестерпимо долго и скучно, и вотъ онъ, ради развлеченія, а также, чтобы не датъ заглохнуть своему таланту, покупаетъ колоду картъ и пріучается играть въ криббеджъ съ болваномъ, ставя на карту 20, 30 и даже 50 тысячъ фунтовъ, не говоря уже объ экстренныхъ пари, которыя онъ держитъ съ тѣмъ же болваномъ.
Игра ведется тихо, хотя и съ большимъ интересомъ, и ему кажется, что по вечерамъ, когда Брасса и его сестры нѣтъ дома, — а они теперь часто куда-то уходятъ, — кто-то за дверью не то сопитъ, не то тяжело дышетъ. Сообразивъ, что это, должно быть, никто иной какъ кухарочка — она страдала хроническимъ насморкомъ, благодаря сырому подвалу, въ которомъ жила, и замѣтивъ разъ вечеромъ, что въ замочной скважинѣ блеститъ чей-то глазокъ, онъ тихонько подкрадывается къ двери и сразу отворяетъ ее къ великому ужасу дѣвочки, никакь не ожидавшей такой хитрости съ его стороны.
