Лавка полностью

Для старого мельника, вы уже о нем наслышаны, того, что носит толстовскую шапочку, каждый ветер — это личность. Слабый ветерок называется у него Пердушок, средний — Бычий вздох, а буря — Божье дыхание. Старик говорит про бурю с великим почтением, чтоб она не унесла его мельницу.

В остальном старый мельник живет на своем наделе. Он больше не работает, он только командует, дает указания, опекает, наставляет и брюзжит. Его сын, средний мельник, должен обрабатывать поля, месить тесто, выполнять другие работы, он презирает силу ветров Пердушок и Бычий вздох, они, на его взгляд, чересчур маломощные, им он свою мельницу не доверит. Старый мельник выговаривает сыну: «Настоящий хозяин ветряной мельницы все умеет приспособить к делу, даже когда баба чихнет».

Средний мельник показывает, как управляться с мельницей, своему сыну Отто, который уже кончил школу и хотел учиться в Гродке на пекаря. Отто должен использовать малые ветры.

Всякий раз, как мы приближались к ветряной мельнице в те времена, когда там еще сидел молодой мельник, именуемый ныне средним, тотчас распахивалось окошко, из окошка выглядывала мужская голова, словно кукушка из дверцы на часах, и выкликала: «А ну, геть отсюдова!»

Но теперь в мельнице сидит Отто, он скармливает ей малые ветры и радуется, когда мы к нему приходим и уважительно наблюдаем за его работой. Натачивая жернова, Отто надевает очки своей бабушки, чтобы защитить глаза от каменных осколков. Из-за этих очков перед глазами у Отто все расплывается.

— По мне лучше палец сплющить, чем потерять глаз, — говорит Отто и грохает тяжелым молотом по стамеске.

Ранним утром, когда под дубам еще не развиднелось, Белый бог разевает свой широкий рот и обдувает землю. На ризах Белого бога земля все равно что пылинка. Бог хочет сдуть ее — вот и готов ветер. Старый мельник, который, подобно моему дедушке, работает с богом и чертом в одной упряжке, почем зря ругает Белого бога, если тот на несколько дней обленится и перестанет сдувать пылинки со своей ризы:

— Тебе чё, дыхнуть жалко, чтоб тебя черт побрал!

В один сумрачный день, которому по закону положен какой-нибудь ветер, Белый бог малость замешкался. То ли он накануне вечером чуть перебрал, то ли делал ветер для африканцев по другую сторону земли. Во всяком случае, он только пополудни выслал свой вспомогательный ветер Бычий вздох.

Мы тотчас побежали к мельнице. Отто отвязал толстый тормозной канат, и Бычий вздох завертел четыре твердые лопасти вокруг оси. В самой мельнице начал крутиться толстый вал, и зубчатое колесо передало его вращение другому колесу. Мельница затряслась, и мы затряслись вместе с ней. Много позднее я испытывал такую же тряску, когда плавал на корабле, но, по-моему, мельничная тряска была куда потрясательней, как и многое, что пережил в детстве, да к тому же еще в первый раз.

Зато в каморке мельника нас встречает рокот, похожий на тот, что доносится с мельничной запруды возле прежнего, городского жилья дедушки с бабушкой. В каморке собрались сытые запахи всевозможных зерен, а еще там есть топчан для мельника, застеленный пустыми мешками. Рядом с топчаном стоит чугунная печь. С потолочной балки свисает фонарь, в шкафчике на стене стоит кружка с чистой водой, а рядом лежит один из малость осевших хлебов здешней выпечки. Кажется, в этой каморке есть все, что мне нужно для счастья. Для пробы я растягиваюсь на топчане и при скудном свете, падающем из оконца, читаю газету булочников и кондитеров. Отто хранит ее под пустыми мешками. Он скрывает ее, потому что мечтал стать булочником, он читает ее, свою профессиональную газету, с пылким интересом, и его мечты вьются вокруг кондитерских печей в дальних городах.

Под осень дуют самые хорошие ветры. Осенью рано темнеет. Мы зажигаем фонарь и разводим огонь в железной печурке. Отто семью годами старше меня, но доверяет мне как равному: если ему когда-нибудь доведется залучить в свою каморку ту, которая пришлась ему по вкусу, он непременно ее добьется, пусть даже силой. Уж он себя распотешит вовсю.

Порой я забываю про часы и про время, и тогда за мной прибегает Ханка. Все уже отужинали, я должен есть один, как изгой, и колбаса на моих бутербродах смазана едкой горчицей материнской брани.

Как бы мне хотелось разок заночевать на мельнице, поглядеть на сипух, которые там гнездятся; как бы мне хотелось пролежать ночь на топчане, лежать бы и представлять себе, будто мельница поднимается с места, летит и опускается в негритянских краях, а негры бегут со всех сторон, разинув рот от удивления: они никогда еще не видели ветряной мельницы.