С этого дня всякий раз, когда знамя босдомского велосипедного ферейна будет принимать участие в каких-нибудь юбилейных торжествах за пределами нашего села, его в память об этом событии будут украшать очередным значком, так что под конец древко начнет смахивать на альпеншток. Когда люди, мнящие себя оригиналами, бродят по горам, они в каждом ларьке покупают надлежащим образом изогнутый значок для трости, чтобы по возвращении домой доказать коллегам, что они действительно поднялись на Ландскроне под Гёрлицем либо на Лаушу. Мне доводилось видеть палки, которые словно были покрыты жестяной кожей, от дерева там ничего не осталось, по каковой причине их отправляли на пенсию и ставили где-нибудь в прихожей, дабы притягивать взоры посетителей. По-моему, это справедливо, ибо палка, к которой больше нельзя прикрепить ни одного значка, имеет право уйти на заслуженный отдых как предмет украшения.
Впрочем, довольно с нас речей и значков.
Карусель была полнехонька еще до того, как тигром зарычала шарманка. Первые три круга — бесплатные, они отданы детям, которые помогали устанавливать эту пеструю круговерть. Я подносил распорки для купола и пестрые облицовочные пластины, я исконно добровольный участник строительства и предъявляю бумажную полоску в подтверждение этого факта. На полоске жена карусельщика написала чернильным карандашом какую-то закорючку, которая должна представлять собой букву «б» — талон на бесплатную поездку.
Прикажете мне взобраться на деревянную лошадку и трястись на ней, когда я, можно сказать, уже достаточно взрослый, чтобы выезжать на конской ярмарке самых норовистых лошадей? Уронить свою честь, честь опытного наездника, сев на деревянную лошадку? С другой стороны, мне, опытному вознице, не по душе залезать в игрушечную коляску и все ездить, все ездить по кругу, не имея возможности свернуть. Так что же, быть дураком и не воспользоваться бесплатным билетом? Что у тебя есть, то и есть, с тем и надо
Карусель приводит в движение симпатичный меринок. Он запряжен во внутреннем круге платформы; он шустрый, он еще не устал и трюхает веселой трусцой. Я сажусь в карету позади меринка и чувствую себя теперь как возчик всей карусели, при желании я мог бы сказать «тпрр-ру!» и остановить карусель, при желании я мог бы крикнуть «н-но!» и снова пустить карусель. Моя честь, честь заядлого лошадника, спасена.
Пока я совершаю первый дармовой круг, деревянная птица, создание Шеставичи, в ларьке у моей матери получает свою первую оплеуху от стекольного ученика. Деревянная птица — эта карусель в миниатюре — крутится и крутится, потом застывает, уткнувшись клювом в цифру двенадцать. Главный выигрыш! — горланят мальчишки-ученики, и листья липы, под которой установлен наш киоск, содрогаются.
Я прозевал освящение деревянного дятла, я первый раз наблюдаю в себе тот ярмарочно-цирковой азарт, с которым уже так и не расстанусь до конца своих дней. Я готов разорваться на части, так много событий, которые я хотел бы поглядеть, одновременно происходят на площади: покуда я совершаю круг за кругом вместе с буланым меринком, деревенская капелла вступает в спор с карусельной шарманкой. Шарманка заводит припевку про Августа, у которого совсем не осталось волос, деревенская капелла противопоставляет ей вальс о бледной красотке в зеленой долине. Я не прочь бы узнать, какая сторона победит в споре, если слушать издалека. Карусель удерживает меня в зоне звуков про лысого Августа, но любопытство мое так разгорается, что я добровольно отрекаюсь от еще двух дармовых кругов и пробую отыскать за пределами празднества такую точку, откуда можно будет слышать, как сшибаются обе мелодии. Точку мне обнаружить не удается, но я чувствую, что звучащий во мне приказ на какое-то мгновение отделяет меня от всего происходящего на площади.
