Лавка полностью

В кладовке рядом с комнатой дедушка откапывает темно-зеленый картонный ящик. Интересно, не стоит ли этот ящик и по сей день в кладовке на чердаке родительского дома? Навряд ли, он, верно, как и вся утварь, в сорок пятом году, в первые послевоенные дни, стронулся с места. Впрочем, не беда, в той кладовке, которую представляет собой моя память и в которой полным-полно воспоминаний, сохранился и этот ящик.

В зеленом ящике лежат пестрые открытки, любовные карточки, как их называют у нас в степи. Это остатки товара с тех времен, когда дедушка занимался торговыми операциями. Мой отец, который после войны ходил с плетеной корзиной от деревни к деревне, предлагая покупателям свой товар, назывался разносчик. В дедушкином патенте, что хранится среди прочих ценностей в нашем семейном архиве, его величают коммивояжером. Один из разделов упомянутого патента озаглавлен: «Способ доставки товара». А под ним чернилами написано: «Ручная тележка». Власти предержащие никогда не страдали недостатком бюрократической чуткости, вот с человеческой дело обстояло похуже.

На оборотной стороне любовных открыток, в том месте, куда клеят марку, легкими карандашными штрихами изображена десятка. Это значит, что открытки размечены и стоят по десять пфеннигов штука. Разметка товара вменяется в обязанность торговцам. Когда от фирмы Отто Бинневиз из Халле поступает ящик всякой галантерейной мелочи, мать полночи стоит над ящиком, делит сумму и размечает отдельные предметы. Когда речь идет о булавках для галстуков и брошках, нанести цену очень трудно, и мать накидывает, под рукой, конечно, десять-двадцать пфеннигов за лишний труд.

Любовные открытки с довоенных времен оценены слишком дешево.

— После войны все как есть вздорожало, а про открытки и говорить неча, — утверждает дедушка.

Мне поручено стереть прежнюю цену и вместо нее проставить новую: пятнадцать пфеннигов. Для меня это работа на много часов. От работы просыпается аппетит, я съедаю первый за все это время бутерброд с колбасой, и бутерброд остается во мне.

Я разглядываю лицевую сторону открытки: парочка сидит на лоне природы, она в желтом платье и красной шляпке, он — в сером костюме и на брюках складки, а позади на дереве — маленький мальчик с гусиными крылышками. На мальчике, кроме колчана, другой одежи нет, а в руках у него лук и стрела. Верно, какой-нибудь бандит, который хочет подстрелить нашу парочку. Я читаю печатный текст под рисунком: Я знаю милое местечко, / Укрытое от глаз людских. / И там с тобой, мое сердечко, / Я взглядов не боюсь чужих. / На ветках дерева зеленых / Нам птички сладостно поют. / Кто ж здесь патрон для всех влюбленных? / Амуром все его зовут.

Жених с открытки глубоко заблуждается, если думает, что этот мальчонка на дереве собирается стрелять в них патроном; стрелу он в них пустит, это ясно.

А когда дедушка хочет продавать удороженные открытки? Он и сам не знает.

— Не вожу я нынче конпанию с молодыми людями, — говорит он. Оказывается, торговать открытками должен я, когда и сам буду молодым людем.

Простите, а с кем я, по-вашему, вожу компанию в школе, как не с молодыми людьми? Мне только надо поторапливаться, чтоб из меня поскорей вышла вся табачная юшка, и тогда я снова пойду в школу.

Я прихватываю с собой стопку открыток и показываю одноклассникам. Девочки бегут ко мне со всех сторон, шушукаются, и глядят, и не могут наглядеться на распрекрасные парочки.

Уже на другой день торговля идет полным ходом. В мгновение ока вся стопка распродана. Дедушка мной доволен. Я должен уплатить ему за каждую открытку десять пфеннигов, а пять остается мне.

— Може, и ты у нас пойдешь по торговой части? — говорит дедушка, в очередной раз набрасывая для меня жизненный путь.

На другой день одноклассники начинают покупать открытки для старших братьев и сестер, которых уже всерьез интересует любовь.

Судя по всему, я, как это принято говорить сегодня, нащупал область дефицита. Фабрикация новых любовных открыток после проигранной войны почему-то еще не началась, а вот любовь опять расцвела пышным цветом.