Я проверила дверь и, пошарив в кармане, загадала на две копейки: если не окажется двушки, звонить не буду. Горсть монет звякнула в ладони, и, поднеся близко к глазам, я увидела множество двухкопеечных, пересыпанных серебряными орлами и решками большего достоинства. Уже набирая номер, я подумала, что с того вечера, окончившегося торопливо-вежливой запиской, прошло уже столько времени, что из моего звонка, окажись он запоздалым, найдется совершенно невинный выход: я прислушаюсь к голосу и, почувствовав неладное, сведу дело к бессмысленно-дружескому поводу. Голос оказался растерянным. Мне стоило лишь назваться, и он, вдруг заторопившись, попросил меня о встрече - если возможно, тем же вечером.
Мы встретились у Владимирской, и Дмитрий предложил зайти в кафе-мороженое - на Загородном, второй дом от угла. Предлагая, он именно так и выразился, словно, путая времена, назвал какой-то старинный адрес. Тогда, в первый раз идя рядом с ним по улице, я подумала о том, что он и сам какой-то старинный. В отличие от остальных университетских в нем не было непринужденной развязности, дававшей им право шутить в любой - даже не располагающей к шутливости обстановке. Говоря по правде, шутить он не умел. Видимо, он знал это за собой, а потому предпочитал отмолчаться там, где другие находили удобный повод для шутки. Это я заметила давно, но теперь, глядя другими глазами, обдумывала по-новому, и мысль о его старинности, как-то по-особенному подчеркнутой модной одеждой - джинсы, кожаная куртка, черная сумка через плечо, - отдавалась в моем сердце: в ней было что-то от моих любимых книг. Он прервал молчание: "Знаешь, я сразу узнал, твой голос, ты произносишь мое имя через "и" Димитрий - как-то по-старинному", - как будто прочел мои мысли. Я не призналась в совпадении.
Мы сидели за столиком. Митя молчал, словно не решался заговорить. "Я рад, что ты позвонила, знаешь, я уже отчаялся дождаться. Ту записку, - он помедлил и сморщился, как от стыда, - я написал потому, что хотел поговорить с тобой". - "О чем?" - я спросила ровно.
"Тогда я был пьян, не знаю, почему так случилось, отвратительно, обычно я... Но за столом ты сидела рядом, какое-то странное чувство, раньше никогда не было. Я смотрел, и сердце мое обливалось жалостью, - он снова сморщился. Этот твой Глеб - опасный человек, я вижу, ты тянешься сама, да и он подталкивает очень умело: к краю пропасти, и там - твоя погибель". "Погибель? - я откликнулась раздраженно. - Значит, ты считаешь церковь погибелью и от нее хочешь меня спасти?" Он кивнул, глядя мимо. "Но ты ведь сам, вспомни, тогда на Пасху, или станешь отпираться, но - я видела, я не могла ошибиться!" - словно наяву я видела его руку, тянущуюся к губам. "Если бы сам, на своей шкуре я не знал, как оно притягивает, разве с одного взгляда я разглядел бы это в тебе? Разница в том, что я - взрослее, ты живешь беззащитным сердцем, а значит, если случится, станешь очень легкой добычей".
"Во всем мире, куда ни погляди, люди ходят в церковь, неужели все, как один, погибнут?" Я спросила, и Митя замолчал, обдумывая. "Во-первых, они ходят в другую церковь, а во-вторых, даже если бы и в эту, мне нет никакого дела до них. Вот, - рот сломался и замер горестно, - это и есть - самое главное, то, ради чего я тогда написал, а сегодня - пришел".
