Шагая по комнате, он говорил и говорил, словно только и ждал моего вопроса - дать отпор. "Ты сама... своими руками... как пожелала, так и сделала, но ежели ты думаешь, что я позволю тебе еще и насмехаться... - он остановился, задыхаясь. - Я не совхозный мальчик, все, времена прошли... Взялась лепить образ, что ж - цель дерзновенная, и уж я, по крайней мере, мешать не намерен: можешь быть уверена, поддержу всячески... Тебе половинок мало! "А нам подавай корыто, и встанем во всей красе, не тайно, не шито-крыто, а чтоб любовались все!" - он пел, кривляясь. - Пусть все любуются на твою - никем не достижимую и бескомпромиссную безгрешность..." Он устал и сник. Кажется, шагая все медленнее, он и сам жалел о вспышке. Я сидела, не отвечая: в сумрачной голове стояло одно только слово - "корыто", которое я, как в рыбьей сказке, видела разбитым. Уходя в свою комнату, я думала о том, что все, что он сказал, правда. Возразить нечего. Единственная неправда - недостижимая.
Утром, дождавшись, когда я проснусь, муж попросил прощения за ночную выходку: "Не знаю, что на меня нашло, кажется, я тоже устал, считай, что и у меня - вековые..." - он пошутил грустно. Я улыбнулась шутке, но про себя подумала - поздно. От своего решения я не отступлюсь. Уходя, я обернулась от двери: муж стоял в проеме. Делая вид, что ищет книгу, он оглядывал стеллажи.
Борясь с тяжелой головой, я размышляла о последовательности шагов, которые, один за другим, следовало предпринять. Сначала - Митя. Весь день я нетерпеливо ждала звонка, чтобы, договорившись о встрече, поставить перед фактом - без объяснений. Улегшаяся ярость мужа убеждала в том, что можно перемолчать. Меня вызвали с занятий: голова секретарши сунулась в дверь. Подкрепляя извинения вьющимися руками, она звала меня - выйти. Я извинилась перед студентами и подошла. "Вам звонят, - она нажала на слово, - просили передать срочно, командировка, дневной поезд - шестнадцать сорок, вагон... она шептала, сверяясь с бумажкой, - просили, чтобы вы подошли..."
"Это - брат, уезжает в Москву, я должна передать... Но не успеваю", - я думала, все к лучшему. "Нет, нет, - секретарша заторопилась. - Это тот голос, что - обычно... вежливый... - она покраснела, как краснеют девушки. - А хотите, - ее голос запнулся и замер, - я сама, вместо вас, если - передать..." Я смотрела, недоумевая. Младше - лет на пять... В сравнении с ней... Странная мысль о подходящей старости коснулась сердца: я поймала и испугалась. Закрывая дверь, я думала о том, что у меня мало времени. Глупая девичья робость, с которой она, не имея ни малейшего понятия, попыталась проникнуть в чужую жизнь, запустила тикающий механизм. Прежде я не знала. Теперь он застучал в моих висках.
Выйдя из института - на уличных часах стрелка подходила к пяти - я пошла по набережной, оглядываясь по сторонам. Чувство утекающего времени, рожденное чужой навязчивой робостью, не оставляло меня. "И равнодушная природа, и равнодушная природа..." - с уже привычным раздражением я думала о том, что не помню, как дальше. Фасады, облитые последним светом, темнели по-зимнему. В этот час идущего на убыль дня набережная пустовала. Людские пути лежали в стороне - у метро. Дома, обступавшие мою жизнь с рождения, были моей природой. С рождения, - я подумала, - и до смерти. Смерть стала близкой - подать рукой. Изменившимся взглядом, словно меня уже не было, я смотрела на изгиб канала: кованые сочленения множились, сколько хватало глаз. Канал Грибоедова сделал поворот. Я остановилась.
На том берегу, огороженный оштукатуренным забором, виднелся Львиный садик - так его называла прабабушка. Сквозь каменные фигуры, сидевшие по местам, я смотрела: от дома, в котором я родилась, сюда было близко - минут десять старыми и малыми ногами. Подложив лапы под груди, львы сидели как ни в чем не бывало, но сквозь них, словно мост был гранью, проникало прошедшее время. Мы вышли через двор, и, идя рядом с бабушкой, я поправляла и поправляла шелковый шарфик, который она, собирая меня в дорогу, повязала бантом - вокруг шеи. С другого берега, словно бы и вправду умерла, я видела себя идущей. Мой шарфик прошедшего времени был новым и чистым: кусочек, цвета радуги, подрубленный с четырех сторон. Я видела аккуратные стежки, вышедшие из-под бабушкиных рук: на этом шарфике, усадив рядом, она учила меня подрубать. Машинально я провела рукой по шее, словно теперь, по прошествии лет, могла нащупать стежки.
