— У приятеля Дика еще не было сноровки, — продолжал Нгуан Ван Мин. — Он был неловок, и, кажется, у него дрожали руки. Сделав половину дела, — Нгуан Ван Мин пальцем провел вдоль шрама, — он попросил: «Помоги, Дик».
И в это время в деревне поднялась стрельба. Кто ее поднял, я так и не узнал. Янки выскочили из хижины, крикнув часовому: «Закрой! Мы вернемся!..»
— Они вернулись? — шепотом спросил Харитон.
— Не знаю, — сказал Нгуан Ван Мин. — Часовой взвалил меня на спину, и через четверть часа мы были с ним уже в джунглях...
Он умолк и долго смотрел на тоненькую струйку дыма, поднимающуюся от сигареты.
Из-за стола встал Думин. Спросил, ни к кому не обращаясь:
— Может, нам пора?
— Пора, — сказал Андреич. — Вставай, Харитон. Айда, Димка!
Ветер выл над рекой, над лайнером, над всей вселенной. Из разверзшихся хлябей небесных не переставая лил дождь. Злой и холодный. Ночь разрывалась молниями.
Согнувшись, втянув головы в плечи, один за другим сварщики выходили на палубу...
ГЛАВА VI
1
Эта грозовая ночь не прошла бесследно.
Как солдаты, выйдя из трудного боя, вдруг начинают понимать, что они вот только теперь по-настоящему узнали друг друга и только теперь стали по-настоящему близки друг другу, так и сварщики после той ночи вдруг по чувствовали, что их маленький коллектив стал чем-то вроде неразрывной цепи, звенья которой накрепко сцеплены друг с другом.
Это была крепкая связь, и Марк не мог не испытывать законной гордости, что он тоже приложил немало сил к тому, чтобы она окрепла. «Раньше ведь тоже были такие грозовые ночи, — думал он, — был голландский танкер, был Шпицберген, но тогда всегда чего-то не хватало. Может быть, нам не хватало душевного тепла друг к другу или мы не до конца понимали один другого?..»
Через два дня в областной газете появился небольшой очерк «В грозу». Конечно, приятно было сознавать, что о бригаде говорят такие хорошие слова, но Марка больше обрадовало другое. Когда Харитон примчался в доки с газетой в руках и, захлебываясь от восторга, начал высказывать мнение, что теперь об их трудовом подвиге узнает весь Север, Димка Баклан неожиданно проговорил:
— Разве в этом дело?
Тот самый Димка Баклан, который еще недавно кричал: «Раньше мы вон как гремели, а теперь чуть ли не рядовые, никто о нас ни слова... Будто нас и нет».
Марк спросил у Димки:
— А в чем же?
Баклан задумчиво покачал головой:
— Совсем не в этом... То, что я сделал, это как бы во мне... Не ясно? Я лучше стал, вот что! Внутренне лучше... И все мы лучше стали... Харитон, может, и не сразу свое жмотство забудет, а все равно и он по-другому, наверно, на мир глядит...
«Все мы лучше стали...»
Марк, раздумывая о своем личном, спрашивал у самого себя: «И я? Я тоже могу сказать о себе такое же?..»
На него все чаще находили приступы тоски... «Есть или нет на свете такая штука, как судьба, — думал Марк, — я не знаю. Но каждому все-таки, наверно, отпущено положенное количество зла, которое должно его преследовать. Одному отпускается больше, другому меньше. Отсюда и пошло: «Этот — счастливчик, тот — горемыка»... Кто я — угадать нетрудно. Трудно понять, почему на мою долю досталось слишком много. Будто я стожильный. Встретиться бы с тем типом, который занимается распределением таких вещей, как счастье и несчастье».
Марк горько усмехнулся, и Смайдов спросил:
— Ты чего?
— Да так, — ответил Марк. — Бродят в голове разные веселые мыслишки.
— Веселые?
— Ну, смешные.
Смайдов взглянул на Марка и тоже усмехнулся.
— Только почему-то от этих веселых мыслишек ты что-то не становишься веселее. Я тебя понимаю, Марк. Но... Знаешь, о чем я сейчас думаю? А что, если бы тебе вдруг предложили: «Сбрасывай, Талалин, с себя весь груз, довольно ты его потаскал. Отныне и во веки веков будешь ты теперь идти налегке по гладкой дорожке, и над головой у тебя будут распевать райские птички...» Как, Талалин, принимается?
Марк с минуту подумал.
— Недельки на две, — сказал он. — Испытать.
— А во веки веков?
— Нет. Не подходит. Драться лучше.
— С кем?
— Даже с собой. А вы?..
— Я?..
«У меня меньше осталось сил, — подумал Смайдов. — Мне труднее. Ты, наверное, уверен, что из любой драки выйдешь победителем, а я в этом не уверен. Теперь не уверен... Ты когда-нибудь видел Артура Домбрича? Пойди, посмотри на него, тогда ты кое-что поймешь...» А вслух спросил:
— Кердыш еще не ушел в море?
— Кердыш? Нет, не ушел...
Марк тыльной стороной ладони провел по лбу. Нет, Кердыш еще здесь, пока не ушел. Но когда и уйдет — легче не станет. Ни на йоту. Он все время будет рядом, Марк все время будет видеть его глаза. Как сейчас. И от этого его чувство к Людмиле не приносит ему настоящей радости. Людмила это понимает. И, конечно, страдает. Ей, наверное, тоже отвесили слишком много груза. Неси, мол, так положено. Ч-черт, сколько же можно вынести!
