Сейчас он действительно был зол. И на себя, и на свою попутчицу. Чего это они, собственно, разболтались, будто давние знакомые? Какое ему дело до ее проницательности или наблюдательности, и какое ей дело до того, стыдится он чего-то или нет? «Давайте-ка трогать дальше, милая девушка, мне от вас всего и нужно, что взять патронташ этого типа Кольки Година, из-за которого я вынужден был плестись бог знает куда. А потом — до свидания. Мир хотя и тесен, но вряд ли мы с тобою когда-нибудь еще раз встретимся...»
Девушка сидела рядом, и Смайдов не сразу почувствовал, как она осторожно взяла его искусственную руку и положила к себе на колени. Нет, она не рассматривала ее, а просто гладила неживые пальцы. Медленно так, спокойно, слегка к ним прикасаясь.
Для Смайдова это было настолько неожиданным, что в первое мгновение он растерялся. Потом внимательно посмотрел на девушку, точно желая прочесть в ее глазах, что все это значит. Начнет сейчас причитать над его протезом, как над покойником? Этого ему еще не хватало!
С ней, однако, ничего особенного не происходило. И причитать она вовсе не собиралась. Она правильно поняла Смайдова: человек стыдится своего несчастья, но старается показать, что давно привык к нему и теперь даже может посмеиваться над самим собой, не испытывая от этого никакой душевной боли.
А боль была, девушка видела ее в его глазах, чувствовала ее и в его голосе, в той неестественности, с которой Петр Константинович держался.
— Вы отдохнули? — спросил Петр Константинович. — Тогда пошли.
Она продолжала сидеть, словно ничего не слыша. Только через минуту-другую, не глядя на Смайдова, сказала:
— Меня зовут Полянкой. Вообще-то я — Полина Захаровна, но никто меня так не величает. Полянка и Полянка. Все к этому привыкли, и я тоже. Если вы хотите, называйте меня Полянкой. Хорошо?
— Хорошо.
Петр Константинович улыбнулся и посмотрел на девушку. «Какая-то она необычная. Неужели человек может быть вот таким непосредственным? На нее даже не разозлишься как следует, хотя и надо бы разозлиться... чтобы она не думала, что я поддаюсь жалости и прочим женским сантиментам ».
Полянка вдруг спросила:
— Вы летчик? Почему-то мне кажется, что вы должны быть летчиком.
— БУ, — сказал он.
— А что такое БУ?
— Это значит — бывший в употреблении. Помните, у Горького: «Я видел небо, я храбро бился...» Это почти про меня. Я тоже когда-то вцдел небо. И тоже когда-то «бился»...
Полянка, не вставая с бревна и по-прежнему не отпуская его руку, придвинулась к Смайдову совсем близко и сделала какое-то неуловимое движение, словно устраиваясь поудобнее и поуютнее.
— А что потом? — спросила она. — Расскажите. Вы были храбрым человеком?
— Как тигр, — сказал Петр Константинович. — Или как лев, не знаю, кто из них храбрее. Стоило мне появиться в воздухе — и немецкие эскадрильи поворачивали на запад. Эфир наполнялся воплями ужаса: «Ахтунг, ахтунг! Ас Смайдов, ас Смайдов!» Мне почти не приходилось нажимать на гашетку, потому что обезумевшие немецкие летчики сталкивались друг с другом и факелами устремлялись к земле. А я носился по небу, как злой демон, и считал горящие внизу костры. Потом летел на базу получать очередной орден... Вот каким я был храбрым человеком.
— Ах, как интересно! — воскликнула Полянка. — «Ахтунг, ахтунг! Ас Смайдов!» Смайдов — это ваша фамилия?
— Да. — «Неужели она верит моей болтовне? Вот глупышка... А я-то думал, что она умнее». — Да, Смайдов — это моя фамилия.
— А эскадрильи, которые от вас убегали, — это много самолетов?
— Тучи. — «Как же ей теперь сказать, что все это вранье? Обидится ведь, за дурочку, скажет, принимает». — Тучи. За ними часто не видно было и солнце.
— Батюшки! — Полянка всплеснула руками. — Вам, конечно, присвоили звание Героя Советского Союза?
— Хотели присвоить, но почему-то не присвоили.
— Странно и несправедливо. Но уж титул барона вы, безусловно, получили?
— Барона? Почему барона? — Смайдов удивленно взглянул на Полянку и вдруг расхохотался. — Вы имеете в виду Мюнхаузена? Это здорово, черт побери! Должен признаться, что и до барона не дотянул. Были поизобретательнее меня.
Он снова рассмеялся. Смеялась и Полянка, глядя на оживившегося Смайдова.
Она встала с бревна, придвинула к нему его лыжи, сказала:
— Я немного помогу вам, ас Смайдов... Вот так... Теперь потихоньку-полегоньку пошагаем дальше... И очень прошу вас не смущаться тем, что вы не можете ходить на лыжах так быстро, как я. Дело тут не в вашей руке. Просто я привыкла к лыжам, потому что очень долго жила в тайге.
4
Уже давно надо было зажечь свет, но они продолжали сидеть в плотно сгустившихся сумерках, и только изредка вспыхивавший огонек папиросы Смайдова освещал комнату, чучела соболя и лисицы у стены. Полянку, уютно устроившуюся в углу дивана, и лицо Петра Константиновича, сидевшего чуть поодаль от нее.
