...Петр Константинович действительно поручил Марку проверить «сигнал». Правда, увидев Беседина и Езерского на кладбище, Марк не стал к ним подходить. Вспомнил, как старушка говорила: «Башка, байт, раскалыватца», и зло сплюнул. Но Смайдову сказал:
— Продраить его с песочком, чтоб на всю жизнь запомнил! Нельзя же без конца спускать этому шкурнику!
Примерно так же думал сейчас и Петр Константинович. Именно продраить, чтоб запомнил на всю жизнь. Только так его можно вытащить из болота, откуда он сам никогда не выберется.
«Но чего темнит Борисов? — подумал Смайдов. — Чего мнется?»
Василий Ильич наконец прервал молчание.
— Слушай, Петр Константинович, не хотел тебе сейчас говорить кое о чем, но придется сказать. Понимаешь, несколько дней назад горком сделал запрос, кого мы можем послать в Индию... Ну, я и назвал Езерского. Бог с ним, думаю, пускай едет, нам от этого только полегчает. А Лютиков, конечно, сразу согласился. Мне даже кажется, что он и сам хотел протолкнуть Харитона.
Смайдов устало смотрел на Борисова. Выходит, он был прав? Хорош начальник цеха, хоро-ош! Допустить такую беспринципность — куда же дальше?!
Борисов встал, подошел к Смайдову и сел рядом с ним.
— Ну чего ты на меня смотришь так, будто я твой враг?
Смайдов молчал. Как всегда в минуты нервного возбуждения он поглаживал неживые пальцы протеза, поглаживал так осторожно, точно боялся причинить им боль.
2
Харитон приоткрыл дверь, просунул голову, спросил:
— Можно?
Чтобы как-то разрядить создавшуюся неловкость, Василий Ильич сказал:
— Давай-ка сначала отпустим Езерского, потом докончим наш разговор. Не возражаешь?
И походкой крайне больного человека, которому с великим трудом дается каждый шаг, прошел через кабинет. Лоб его был обвязан не совсем чистым платком, на лице — страдание.
— Садитесь, товарищ Езерский, — сказал Смайдов.
Харитон опустился на стул и сразу же приложил обе руки к вискам.
— Болит? — спросил Борисов.
— Раскалывается. Третьи сутки кряду. Будто все время дуга под черепом вспыхивает...
— А что врачи? — участливо спросил Смайдов.
— А что — врачи! — Езерский устало покачал головой, не забыв при этом легонько застонать. — Больничный листок, конечно, оформили, полсотни таблеток дали, микстуры, а башка раскалывается. На свет глядеть больно. Сказали так: лежите, товарищ Езерский, по возможности без движений. Полный, значит, покой...
— И вы лежите?
Харитону показалось, будто в голосе Смайдова он уловил легкий оттенок иронии. Пытливо взглянув на Петра Константиновича, Езерский подумал: «Неужели пронюхал?.. Да только откуда же? На кладбище никто из наших вроде не заходил... Или поймать хочет?..»
Не ответив на вопрос, Харитон в свою очередь спросил:
— А зачем меня вызвали? Не доверяете, что бюллетень есть? Вот, пожалуйста.
Он полез в карман за больничным листком, но Смайдов движением руки остановил его:
— Не надо, товарищ Езерский. Вы небось и сами переживаете, что вашим товарищам приходится туго? Понимаете ведь, какое горячее сейчас время?..
Харитон успокоился. «Ни черта они не знают, это только показалось».
— А то не переживаю? Вся душа изболелась!
— Мы с товарищем Борисовым думали, что ты всетаки имеешь хоть каплю совести. Тебе не стыдно? Не стыдно, а?
— А чего мне должно быть стыдно? — Харитон смотрел мимо Смайдова, боясь заглянуть в его глаза. — Я ничего не украл, Петр Константинович, вы это бросьте... —
Он уже понял, что комедия, разыгрываемая им, ни к чему. Наверняка они все знают. Кто-то небось выследил, где он был эти три дня. Выследил и накапал. — Стыдно тому, кто ворует, Петр Константинович, а я человек честный...
Он говорил тусклым голосом, говорил, лишь бы оттянуть время. И усиленно соображал: «Что делать? Признаться? Свалить все на Беседина? Так, мол, и так, это Беседин насильно заставил работать на кладбище... Вряд ли поверят. Смайдова не обдуришь... Ну и черт с ним! В крайнем случае пойду к Беседину. Хуже не будет...»
— Что тебя заставляет так нагло врать, Езерский? — Смайдов опять начал поглаживать пальцы протеза. — Ты ведь предаешь докеров, Езерский. Пошел на кладбище варить кресты, бросил бригаду. Ты что, очень нуждаешься? Нищенствуешь?
Харитон молчал.
— Чего же ты молчишь? — спросил Петр Константинович.
Харитон вдруг встал, протянул руку к графину, налил воды, медленно выпил полстакана. Потом сказал:
— А чего говорить? Ну, варил ограды. Не кресты, а ограды. Так что? У меня бюллетень. По закону. За счет болезни трудился. Преступление. В артели тоже не капиталисты работают. Помог я инвалидам — и все. Не мог отказать. За счет болезни... Поощрять надо, а вы... «Циник!» Какой я циник! Не нравлюсь я вам, Петр Константинович, вот вы и взъелись. Илью Семеныча вышибли из доков, теперь до меня добираетесь... Только ничего из этого не выйдет. Бюллетень есть бюллетень.
— А совесть? — спросил Борисов. — А честь? Честь докера?
— Пойду я, — сказал Харитон. — Завтра на работу, а у меня опять голова разболелась на нервной почве. Можно, Василий Ильич?
Смайдов взглянул на Борисова, проговорил:
