С танков стреляли пулеметы с автоматической наводкой. Электронная аппаратура сама наводила свинцовую струю на замеченную в воде точку, точку, которая вмещала в себе целый мир чувств, стремлений, надежд…
Я нашел в чаще свой «джип». Негры оттащили его вглубь, и он не пострадал от огня.
В голове пустота, не осталось ни чувств, ни стремлений, ни надежд. Я охотно оказался бы точкой на волнах, притягивавшей к себе свинцовую струю…
Так начинало жить малое человечество, где мне было уготовано место под тусклым Солнцем.
Толпу счастливцев, отобранных для новой расы, гнали в разрушенный атомным взрывом город – разбирать развалины и строить новые дома.
Я нагнал их по дороге. Кто-то крикнул мне, замахал рукой, побежал за «джипом». Эта была, конечно, черноокая.
Что я мог сделать для нее?
Я проехал прямо к аэродрому. Мой долг – как можно скорее опубликовать все, что я видел, показать всему миру истинное яйцо «создателей малого человечества». Необходимо немедленно оказаться в Нью-Йорке, в редакциях газет. Но захочется ли им пугать людей малым человечеством?
Малое человечество!
Будь проклято все, что заставляет его стать малым!
Пришлось зайти в бар. Здесь знакомый черный бармен потчевал нас когда-то русской водкой. Я не знаю, что он наливал мне сейчас. Я не мог ощутить вкус. Мне нужно было затуманить голову, лишить себя зрения, памяти, сознания.
Но я не пьянел, хотя все и ходило по кругу передо мной. Может быть, я крутился на высоком табурете?
И конечно, начинались галлюцинации. Явился детектив, тот самый, который превратился в тень на стене, и приказал бармену налить мне какой-то дряни, куда сам что-то накапал.
Я ему сказал, чтобы убирался ко всем чертям, пока я не превратил его снова в тень, и… выпил его дрянь.
Мы шли вместе по бетонной взлетной дорожке. Солнце был неярким, и он не носил сейчас темных очков.
Глаза у него действительно были разноцветными!..
Я понял все! Так вот оно что! Вот почему он назначил мне свидание в три ноль восемь!.. Ему было известно, в какое время упадет атомная бомба. Я слишком много знал, встретившись в джунглях с их агентом, которую они звали Мартой, а я Эллен… В тень должен был превратиться я… а превратился случайный прохожий, которого я принял за детектива…
Кажется, я выразил все это своему спутнику.
– Перестаньте дурить, парень, – сказал он мне. – Считайте, что вам повезло тогда… Постарайтесь, чтобы вам повезло и сейчас. Зачем вы так торопитесь домой?
– Вы снова считаете, что я слишком много видел?
– Дышите глубже, постарайтесь прийти в себя. Я помогу вам добраться до самолета. Не считайте, что у вас двоится в глазах. Самолетов действительно два. В Соединенные Штаты летит правый. На левом вы никуда не доберетесь. Поняли?
– О'кэй! – мрачно отозвался я. – По-вашему, в Америку ведут только «правые» пути?
– Мистер Бредли! Мсье Рой, – услышал я великолепный, где-то слышанный мною бас, напоминающий звук органа или огромного поющего колокола.
Я оглянулся.
Боже мой!.. Мой эбеновый Геракл, старый приятель!
Я бросился к нему и, к величайшему возмущению детектива, стал обнимать и целовать его.
Бедный Геракл, конечно, решил, что я пьян:
– Хотите, я отведу вас в отель, мсье Рой? Для вас есть депеша.
– К черту депеши, к черту самого босса, мой Геракл! – бормотал я, нахмурившись. Мне не хотелось смотреть на белый свет.
– Вы все-таки прочтите, масса Рой, – убеждал он.
Я со злостью вырвал у него телеграмму. Она оказалась от сестрицы Джен.
«Рой, скорее возвращайся. Схожу с ума. Отец и мать скончались от истощения. Похороны задерживаю. Том болен. Приезжай, Рой».
Я крепко пожал руку негру.
Я был спокоен, ясен, трезв. Я слишком хорошо видел перед собой детектива и самолет, куда он меня приглашал. Я почти уверен, что сейчас «три ноль восемь часа пополудни»…
И я еще заметил гориллообразную фигуру, на миг высунувшуюся из правого самолета, куда меня тащил мой старый разноглазый знакомый. Я сразу узнал мастера похищений Билла, у которого со мной, как и у его босса, были свои счеты.
Я сел в левый самолет, который направлялся в Америку. Еще одно похищение не удалось, а в Америку вели и пути левых».
Держа друг друга под руку, осторожно передвигаясь, чтобы не вызвать приступа боли, они добрались до обзорной площадки перед университетом на склоне Ленинских гор. Буров счистил с балюстрады снег, чтобы Лена могла облокотиться.
Они долго любовались городом. На первом плане олимпийский стадион, символ силы и бодрости, за ним веселой многоглазой стеной стояли новые дома, и среди них цветным пятном выделялась гостиница «Юность». Дальше в дымку уходил город с возвышающимися над ним башнями высотных зданий.
– Я полюбила Москву, – тихо сказала Лена. – Смотрите, Буров: «бодрость» и «юность»… И мы смотрим на них издали.
