Вдали темнел горный перевал. Это был тот самый перевал, который мы заметили в самом начале пути и который потерялся за высокой стеной леса. Перейдя поляну, мы опять вступили в девственную тайгу, но не такую густую, как прежде. Здесь росло в подлеске много крылатого бересклета, разнолистной леспедецы, лещины, густо усыпанной зелеными орехами, иволистой таволги, высоких кустов шиповника с красивыми бледно-розовыми цветами. Все это буквально тонуло в густой полыни, осоте и других буйно разросшихся травах, местами достигавших нам до пояса. В большом отдалении друг от друга стояли старые деревья, очень дуплистые, с морщинистой корой, чаще всего — лиственницы и липы. Кой-где попадались словно случайно забредшие сюда молодые гладкоствольные березы.
Тропинок нигде не было. Мы шли по целине, приминая травы, с каждым часом приближаясь к горному перевалу.
Ветер выгнал из-за щербатых вершин небольшую, но очень темную тучу. Она быстро поплыла по синему небу и, заслонив солнце, остановилась.
— Должно быть, к дождю, — сказал Никита Иванович.
Мы подошли к перевалу, когда день был на исходе. На горизонте скопились облака. Закат уже успел поджечь их, и, точно белая вата, брошенная в алую краску, облака сперва порозовели по краям, затем очень быстро стали багровыми.
— Здесь остановимся на ночлег, — сказал Цыганков. — Перед перевалом нужно хорошо отдохнуть и выспаться.
Началась обычная работа по разведению костра, приготовлению пищи. Никита Иванович принялся устанавливать палатку.
Когда костер разгорелся, мы сняли с себя одежду и долго держали ее над огнем, пока не выгнали клещей. Мне впился в руку особенно противный клещ. Он ушел так глубоко под кожу, что даже булавкой его нельзя было выковырять оттуда. Тогда я, набравшись терпения, подержал руку над пламенем. Это сразу помогло.
— Ну как, утомились? — спросил Никита Иванович, окинув меня добрым, сочувственным взглядом. — Обратно — не скоро. Одной вы с нами веревочкой связаны... Вот перевалим через горы, веселей будет идти...
Я ничего не ответил, так как все больше чувствовал ту незримую веревочку, которая прочно связала меня с искателями женьшеня.
Закат на горизонте стал понемногу потухать, а червонные облака — темнеть. По склонам горного хребта дорожками стлались пурпурные полосы, выхватывая из сгустившихся сумерек высоченные кедры. Вскоре потянуло свежим ветром, зашумели вершины деревьев, пурпурные полосы перемешались, и горный хребет погрузился во тьму.
Но недолго было темно. Начался лет светляков. Летело их так много, что зеленоватые вспышки почти не гасли, образуя в густых сумерках сплошные огненные линии, то прямые, то зигзагообразные. Они вдруг сворачивались в клубки или сгибались в дуги — и несколько секунд блестели в воздухе. Иногда, распластав крылья, с шумом прошмыгивали летучие мыши — большой кожан или восточный нетопырь — и светляки на некоторое время потухали, падали в траву. Но вскоре они вновь поднимались в таком множестве, что надолго освещали ночной лес трепетным зеленым светом.
Где-то неподалеку тоскливо прокричала сова — неясыть, и будь сейчас с нами Сяо Батали, он непременно сказал бы, что птица своим криком указывает место, где растет панцуй. Однако нас, русских искателей, крик совы ничуть не встревожил.
Цыганков лениво подбросил в костер немного сухого хворосту, и пламя с треском рванулось вверх. Я сел на трухлявое бревно и стал помешивать тростинкой пепел.
Было тихо. Но тишина в тайге совсем особая — она полна какой-то щемящей тревоги, словно все, что находится вокруг, подстерегает человека чем-то недобрым. Быть может, нигде, кроме тайги, не выдается такая минута, когда люди, сколько бы их здесь ни было, начинают испытывать одиночество. Никита Иванович сидел на пне молчаливый, в задумчивой позе. Лемешко, тоже занятый своими думами, стоял прислонившись к тополю и курил «козью ножку». А Цыганков развалился на барсучьей шкурке и глядел на звездное небо.
Решив, что не стоит тревожить спутников разговорами, я поднялся, отошел от бивака в сторону, куда отсвет костра уже не достигал. Мне показалось, что меня здесь никто не видит, в то время как мне были хорошо видны красноватые, озаренные пламенем лица искателей. Вот так, со стороны, захотелось получше разглядеть их и, быть может, даже попытаться разгадать мысли каждого.
О чем мог думать Никита Иванович? Скорей всего — о Сяо Батали. Ведь всю дорогу он только и спрашивал меня о своем удэгейском друге. Возможно, в душе он сожалел, что нет его среди нас. Когда я рассказал бригадиру о семье женьшеня, которую Сяо оставил дозревать в устье Ваку, то Никита Иванович твердо заявил: «Все это, конечно, чистая правда. Ва-панцуй никогда лгать не будет». Мне почему-то казалось, что Никита Иванович тут же загорится желанием отправиться именно туда, к устью Ваку, где, возможно, еще не тронутые никем росли замечательные, многолетние корни жизни. Но бригадир повел нас своим путем...
