Неподалеку сидел Радогость с сынишкой Светозаром и Милонегой. Милонега уже попривыкла быть женой этому залетному орлу. Уже без страха думала о том, как войдет в его дом, как примут ее две старшие боярские жены… Она держала Радогостя за руку, что-то тихо рассказывая. Радогость вдруг спросил:
— И тебя тоже кололи?
Одноглазый воин был не менее любопытен, чем юный отрок.
Потом люди оживились, и Чурила разглядел деда Патраша, пробиравшегося к нему сквозь поредевший, пронизанный солнцем туман.
Подойдя, кугыжа опустил к ногам князя мешок, в котором недовольно завозилось что-то живое. Чуть помедлил — и протянул жертвенный нож.
— Не оставь, батюшка князь, — проговорил он. — Сделай, как обещал…
— Обещал, так и сделаю, — проворчал Чурила, — ты повтори лучше, дед, о чем Бога твоего просить.
Лют подвел ему Соколика и подал мешок. В мешке трепыхался тяжелый, откормленный гусь.
— Люди твои, господине, пускай идут к нам, — поклонился старейшина. — Пировать ждем… Князь кивнул и толкнул пяткой коня.
Священную рощу невозможно было спутать ни с чем иным… Плечом к плечу стояли здесь великаны-дубы, подпиравшие кронами утреннее небо. Звенел в ногах у исполинов младенец-ручей, пробиравшийся из рощи к реке…
Под самыми дубами было тихо и страшно. Люту сразу примерещился чужой, неподвижный взгляд оттуда, из-под склонившихся к тропинке ветвей… Знать, и впрямь не на шутку гневался здешний хозяин. Лют струсил не меньше, чем его конь, когда с деревьев вдруг шумно снялась целая стая ворон.
Большие птицы, угольные на розовом небе, закружились над вершинками, хрипло и недобро крича.
Лют не выдержал:
— Бранятся, княже… не к добру.
Чурила глянул через плечо. Лют ожидал, что князь посмеется, а то и побранит, но ему, как видно, тоже было не по себе. Он отозвался коротко:
— Слышу.
И поехал дальше, не останавливаясь. Отрок последовал за ним, посмотрев напоследок на Даждьбога, неторопливо вплывавшего в небо. Не выдай, дедушка! Не отдай нечисти лесной, мерянскому Богу… Пальцы Люта сами собой нашарили у ремня материн подарок — короткозубый железный гребешок с ушком для привешивания. С гребешка на витых цепочках свешивались обереги. Ложечка, ключик и крохотный меч — для сытости, богатства и ратного счастья. И сбоку, для доброго пути, малюсенький конек…
Посреди священного леса деревья неожиданно расступились, давая место одному-единственному могучему старцу накрывшему исполинской тенью говорливый источник. Этот дуб был далеко не так высок, как тот, что смотрел с холма на родной Кременец. Но зато обхватить его ствол не сумели бы ни Лют, ни Чурила, ни оба вместе. Добрый десяток людей потребовался бы для такого объятия. Дуб наверняка помнил, как летели с небес на землю наковальня и клещи, сброшенные оттуда для людей благодетелем Сварогом… Должно быть, тогда же чья-то безвестная рука придала растрескавшейся коре подобие человеческих черт. За множество лет лик Божества оплыл и исказился, но был еще различим.
— Ну, здравствуй, Кугу Юмо, мерянский Бог, — сказал ему Чурила. Обычно меряне не пускали в рощу чужих, и Чурила, уважавший обычай лесного народа, стоял перед идолом впервые. Он слез с Соколика, извлек из мешка яростно зашипевшего гуся, взял нож и один вступил в ограду из вкопанных в землю кольев.
— Кугу Юмо! — сказал он громко, остановившись над глубокой ямой, выложенной камнями. — Не я кладу тебе требу. Я — князь словенский, мои Боги — Род да Рожницы, Даждьбог да Ярила, Стрибог да Перун! Не я тебе молюсь, но меря, под моей рукой сущая в Беличьей Пади… Нынче в твою честь устраивают они пир, а тебе шлют этого гуся. Смени, мерянский Бог, гнев на милость! Пошли им приплода и дичи, а если чем тебя и прогневали, не сердись, будет уж…
Кугу Юмо выслушал его молча. Вороны все так же вились над головой, нетерпеливо и жадно крича. Было слышно, как поскрипывали в полете их жесткие перья.
Вернувшись с дружиной из лесу, Чурила Мстиславич сразу же понял — стряслось неладное. Наметанный глаз не приметил той суеты, что всегда сопровождала приготовления к пиру. Никто не вышел встретить его и спросить, как приняло жертву грозное Божество… Только вокруг дома кугыжи гудела встревоженная толпа.
— Что такое? — спросил князь с коня.
Перед входом в кудо лежала на земле большая лосиха. Шерсть ее свалялась, отощалая шея была беспомощно вытянута. Загнанное животное рухнуло там, где его оставили последние силы. Добрые глаза, медленно потухая, с укоризной глядели на князя. Возле мягких ноздрей взлетали и опадали фонтанчики пыли. Двое охотников ощупывали и гладили лосиху, негромко обсуждая, могла ли она выжить. Неподалеку лежало седло.
— Где старейшина? — спросил Чурила. Ему указали на дом. Он спешился и вошел.
— Беда… — донесся из-за очага дребезжащий голос кугыжи. — Враги, господине…
