Хельги вдруг подумал, что ведь Торгейр не все еще знал о том, что творилось нынче в Норэгр.
— Нескоро ты теперь увидишь своего отца, — проговорил он глухо. — Потому что мы не живем больше у себя в Сэхейме, как и твой отец не живет теперь на своих островах. Мы с братьями идем Восточным Путем — в Гардарики, и все это из-за Харальда конунга и Рунольва Раудссона, который с ним дружил. А куда правит твой отец, этого я не знаю.
Торгейр задумался… Опустил голову и долго молчал.
А потом Хельги услышал:
— Тогда послушай, что я скажу тебе, Виглафссон… Ты, может быть, помнишь, что мы с отцом, плоховато ладили последнее время. Моему отцу мало нравилось, что Харальд конунг начал присваивать себе чужие земли…
Хельги перебил:
— А кому это понравится?
— А я, — продолжал Торгейр, — я ездил служить конунгу, так как считал, что неплох тот вождь, который умеет подчинить своей воле всех остальных. И Харальд многое мне доверял. И ты можешь выкинуть меня за борт, Хельги Виглафссон, никто тебя за это не осудит.
Воины продолжали грести, поглядывая на Хельги. Сын Ворона всегда был скор и крут на расправу, Торгейру оставались мгновения жизни, никто в этом не сомневался.
Однако Хельги даже не двинулся с места. А потом вдруг еще и засмеялся, — другое дело, что этот смех мало кому показался веселым.
— У тебя не голова Мимира на плечах, чтобы продолжать давать советы отдельно от тела. Я знаю, что я сделаю. То есть чего мне не следует делать. Я не стану спорить с тобой о Харальде конунге…
Миновала середина дня, и уже под вечер, когда островок вот-вот должен был показаться, им повезло еще раз. Дождь прекратился, и мгла покинула море, поднявшись кверху вместе с облаками. Поэтому зоркие глаза Бьерна Олавссона еще издали разглядели два кнарра, шедшие навстречу. Оба глубоко сидели в воде, стало быть, были нагружены.
Они и не подумали бросаться в сторону при виде драккара. Людей на них было больше, чем у Хельги, и они надеялись оборониться. Когда корабли поравнялись, старший из корабельщиков, широкоплечий и плотный, с длинными усами, окликнул:
— Эй, викинг! Чего хочешь, боя или мира?
У него тоже бежало по жилам отнюдь не молоко.
— Мира, — ответил Хельги, улыбаясь во весь рот. — Мне твоего добра не надобно, свое есть на продажу! А везти его в Бирку хлопотно!
Усатый велел своим людям табанить.
— Что же ты продаешь?
Хельги указал на монашеское судно.
— Вот… Корабль и гребцы на нем. Это должно пригодиться путешественнику вроде тебя!
Его воины, оставленные сторожить пленников, подняли их со скамей и поставили вдоль борта. Монахи стояли понуро в своих бесформенных одеждах, с распухшими от непосильной работы руками, осунувшиеся, жалкие.
— А каков в море этот корабль? — спросил купец. — Рабы-то мне пригодятся, но я живу далеко, и судно должно выдержать дорогу.
Хельги ответил:
— Я немногое могу о нем рассказать, кроме того, что он крепок. Я сам только утром его впервые увидел. Торгейр неожиданно вмешался:
— Он остойчив на волне и берет хороший груз, даже коров… Он хорошо слушается руля, хотя и не может идти так круто к ветру, как твой кнарр.
— Ты-то откуда это знаешь? — удивился усатый. Торгейр пошевелил изувеченной рукой, потом с усилием поднял ее и отвел волосы со лба.
— Я был рабом у хозяина этого корабля. Люди зовут меня Гудмундом Счастливым, херсиром из Халогаланда. Расскажи ему обо мне, если тебе повезет и ты его встретишь.
— Расскажу! — пообещал путешественник и добавил:
— Быть может, хоть это защитит меня и моих людей, если твой отец налетит на нас в море! Я куплю корабль.
— И рабов?
— И рабов.
— Вот только надо мне тебя предупредить, — сказал Виглафссон. — Их всех называют монахами, и сдается мне, что они больше любят болтать о своем Боге, чем растаскивать камни с полей!
Корабельщик засмеялся.
— Мой дом в Исландии, а это такая страна, где лентяи быстро делаются трудолюбивыми… Я покажу им пустынное хейди и пообещаю прогнать их туда, если они будут не так расторопны, как я захочу!
Было так. Жил в Свеарике Гюльви конунг, повелитель страны.
Ратных дел этого конунга никто не запомнил, нечего было и запоминать. Но люди рассказывают, будто любил он песни и любил слушать прекрасные женские голоса.
И вот однажды явилась к нему женщина по имени Гевьон, красивая на диво, и попросила разрешения спеть. Конунг ей позволил. И пока звучал ее голос, сидел не шелохнувшись. А потом только всего и сказал:
— Останься здесь, светлая Гевьон, будь всегда около меня. Или возьми в награду что пожелаешь…
И тогда Гевьон будто бы попросила у конунга столько земли, сколько сумеет унести за один раз.
— Малым довольствуется Гевьон, — ответил Гюльви конунг. — Но раз уж ты не хочешь остаться здесь со мной, пускай будет по-твоему…
