«Нервы совсем стали ни к чёрту, старею,– с грустью думал он,– кажись, отоперировался… пожалуй, всё брошу, вернусь в Россию, переучусь на рентгенолога…»
Больных сегодня не было – у доктора операционный день, все визиты отменены. Чеа сидела на посту OPD, вместе с сёстрами дневного стационара, девушками 20-25 лет. Девушки все были хороши, все невесты, но ни одна из них не то, что не была замужем – даже бой-френд не полагался по местным обычаям, только жених! и то, не просто какой-то парень, а тот, кого выбрали родители. Чеа не была исключением.
Все они дружно лакомились «драконьими глазами» – плодами дерева лонган, круглыми, как черешни, покрытыми плотной, древесной, но легко сколупывающейся ногтями коркой, под которой прятался шарик бесцветной, но очень сладкой мякоти с чёрной косточкой в центре. Судя по мгновенно стихшему при появлении zyablikova смеху, напряжённым личикам и потупленным взглядам, весь госпиталь уже знал о случившемся в операционной.
– Чеа, как закончишь, зайди, пожалуйста, ко мне,– как можно любезнее сказал zyablikov во всеуслышание.
– А я ничем не занята, доктор,– ответила та, тут же вытерла пальцы салфеткой и прошла за ним в его кабинет, кабинет заведующего отделением травматологии и ортопедии.
Едва закрыли дверь, zyablikov, не садясь, перешёл к извинениям – мол, был не прав, сорвался, ночь не спал, сложный больной, ты извини, больше не повторится…
Чеа при первых же словах зажала уши ладонями и зажмурилась, с такой гримасой абсолютного неприятия того, что он говорит, что zyablikov тут же остановился. Девушка подождала секунду-другую, открыла один глаз, потом второй, убедилась, что её собеседник молчит, опустила руки, выпрямилась. Правильное, чистое лицо её стало необыкновенно серьёзно, даже торжественно.
– Доктор, доктор! Сядьте, пожалуйста…
zyablikov послушно сел.
«Кажется, всё-таки будет международный скандал…»
Чеа набрала побольше воздуха в грудь и начала:
– Мой доктор! Говорить сейчас должен кто-то один, и давайте, это буду я. К моему глубокому сожалению, там, в операционной вы потеряли лицо, поэтому, чтобы вы ни сказали, не будет иметь значения. Словами лица не вернуть, а я не хочу видеть и слышать, как вы унижаетесь…
Голос был ровный, как будто она рутинно просила очередного больного на КТ задержать дыхание, но глубина взгляда и напряженность позы говорили о нервозности Чеа.
– Но я же так обидел тебя! – воскликнул zyablikov, вскакивая со стула. – И обязан попросить прощения…
И он изо всех сил захлопал ресницами.
– Обидели меня? – переспросила Чеа, улыбаясь уголками рта. – Как вы могли меня обидеть, просто попросили уйти из операционной…
– Нет, я кричал на тебя!
– Доктор… Вы так волновались, что сами не заметили, как кричите на меня по-русски! и я не поняла ни слова!
– Ах да, ты же кхмерка…
«Особенности национальной нейрохирургии – и смех, и грех»…
Когда ассистировал Жан, оба матюгались вволю, наслаждаясь всей мощью Великого и Могучего, почувствовать которую можно только на чужбине.
– Хотя не скрою – мне было неприятно слышать, как вы кричите…– вздохнула Чеа. – Ой, доктор! Это ведь только у вас, европейцев, есть такие эмоции, как обида и ярость. Но у нас, жителей Азии, нет эмоций, и мы не обижаемся! Есть лишь потеря лица уважаемым тобой человеком – и это очень серьёзная ситуация, которая крайне огорчает нас всех…
zyablikov снова опустился на стул. Он чувствовал себя старым, глупым, вздорным неудачником, никому не нужным. Чеа осталась стоять, прямая и стройная, как принципиальная комсомолка с активной жизненной позицией на производственном собрании 70-х.
Идеальная такая комсомолка, бегло говорящая на превосходном английском…
– Ваши слова, доктор, я уверена, были сказаны в ослеплении… и были, я думаю, столь жестоки и несправедливы, что я никак не смогла бы принять их на свой счёт, даже, если бы знала русский язык. Да, вы поступили неправильно, неправильно, неправильно, миллион раз неправильно, доктор! но не тогда, когда сказали их, а когда не решились продолжать операцию! Именно тогда вы и потеряли лицо, огорчив и меня, и всех, кто был в операционной…
«Эх, и попадёт мне от Жана, когда тот вернётся… – с тоской подумал zyablikov. – Напаскудил я по самое «не могу»…
– …но больше всех огорчились вы сами, и вот почему так повели себя,– продолжала с жаром обличать его Чеа. – Если вы сейчас озабочены тем, что я пожалуюсь на вас доктору Жану или доктору Сохе, то это напрасно, доктор – я никому не пожалуюсь! Я работаю с вами, и мы – команда. И это внутри нашей команды сложилась ситуация, инцидент. И вы должны не извиняться, а вернуть своё лицо, непременно должны! и только тогда инцидент будет считаться исчерпанным!!
Чеа просто вибрировала от напряжения. Под розовой хирургической парой, надетой на ней, чётко обрисовывалась фигура, формы которой, натягивая ткань, ещё никогда не выглядели столь женственными. Она была воплощённая Юная Искренность из эпохи великих революций, охваченная одним желанием – убедить.
