Катер, однако, не улежал на такой опоре, перевалился через край ковша и сорвался обратно. Но упал уже не на снег, а на другой черпак, и не днищем, а левым бортом — тем самым, к которому были пристегнуты мы с Тиберием. Эта пертурбация неожиданно позволила «Ларге» обрести равновесие и улечься более основательно. Чему вдобавок поспособствовали ковшевые зубцы, не давшие ей вновь скатиться с ротора. И пусть он не был приспособлен для подъема негабаритных грузов, мощи в нем бушевало столько, что если его вращение при этом и замедлилось, то ненамного.
Хорошенькое «чертово колесо», ничего не скажешь!
Впрочем, вряд ли кто-то из нас — в смысле, тех, кто при аварии не лишился сознания, — догадывался, что творится с нашим катером. Я, по крайней мере, точно об этом понятия не имел. Удары, грохот, вопли, новые удары, палуба, которая вдруг встала вертикально, и левый борт, ставший теперь палубой… Все это ошеломило и едва не прикончило нас с Тиберием, прикованных цепью к бортовому кронштейну.
Без ложной скромности скажу: наши кандалы не свернули нам шеи лишь благодаря моей предусмотрительности. То, что Грободел в такой свистопляске запамятовал о пленниках, было для него простительно, тем более что ему без разницы, вернусь я в «Светоч» живым или мертвым. Вот и пришлось нам по мере сил и смекалки выкручиваться самим. Опасаясь, что рывок при столкновении с Годзиллой вздернет нас на наших же ошейниках, я шустро пристегнулся своим поясным ремнем за поручень, обнял его, а затем приказал доктору обхватить меня сзади руками и ногами. Как можно крепче. К черту приличия, когда нам грозит скорая виселица! Если Свистунов хочет жить и не желает смерти мне — пусть отринет гордость и выполняет приказ. Тем более что он не такой уж сложный.
Благо, Тиберий сразу смекнул, в чем кроется смысл моего странного предложения. Одной рукой за поручень калеке однозначно не удержаться, а вот за пристегнутого к поручню меня — запросто. И когда Свистунов повис на мне сзади, словно медведь на березе, наша цепь ослабла и не могла натянуться, пока доктор не спешится. Теперь всю нагрузку при вероятном ударе брал на себя мой ремень, а не наши ошейники, что, разумеется, было уже не так опасно.
В такой комичной позе, вжав головы в плечи, мы и дождались последнего, но, увы, неудачного финта нашего рискового капитана…
Зубья первого протаранившего «Ларгу» ковша ударили аккурат в место крепления кожуха воздушной подушки к корпусу. Броня при этом осталась целой, но из-за ее деформации часть иллюминаторов на правом борту вылетела, впустив на палубу поток промозглого ветра. Не исключено, что именно он и привел меня в чувство. А также помог моим мыслям проясниться, отчего голова у меня могла варить не только обычную после такой встряски кашу, но и блюда посложнее.
После того, как «Ларга» упала из ковша в ковш и улеглась на левый борт, я успел немного разобраться в том, что стряслось и что будет происходить на палубе дальше. Свистунов уже отцепился от меня, но произошло это не в момент удара, а позже, поскольку иначе ни доктор, ни я не подавали бы сейчас признаков жизни. А мы их очень даже подавали, и взгляд бранящегося и баюкающего сломанную руку Зеленого Шприца казался вполне осмысленным. Хотя, конечно, пока он не встанет на ноги, делать насчет него какие-либо выводы нельзя.
Чистильщики пережили аварию без потерь. Добросовестно пристегнутые к своим креслам, они не разлетелись по палубе и не переломали себе шеи и конечности. Но после всех рывков и болтанок кое-кто из солдат, видимо, задыхаясь из-за врезавшихся в тело ремней, вздумал их отцепить. И все бы ничего, но эти не ориентирующиеся в обстановке бедолаги не учли одного: того, что катер лежит на боку, и только ремни удерживают их от падения.
— Отставить панику! — взревел Грободел, глядя, как пять или шесть его бойцов вываливаются из кресел и, кувыркаясь, падают на левый борт справа и слева от нас. — Пристегнуть ремни! Сидеть на местах! Стиснуть зубы, терпеть и не дергаться без приказа, ублюдки!
Тоже накрепко пристегнутые к креслам, Хряков и капитан имели представление о том, что происходит с «Ларгой». Чем это все закончится, они, конечно, сказать не могли. Зато отчетливо понимали: приказать солдатам покинуть борт именно теперь — значит устроить на палубе самоубийственную кучу малу и заставить их прыгать вниз с огромной высоты. Выбор спасительных тактик у полковника был невелик. И он придерживался самой разумной: прежде всего дождаться, когда играющая катером силища оставит его в покое, или, что более вероятно — уронит. А уже потом — заниматься эвакуацией из разбитой машины личного состава, пленников и, если повезет, груза.
И я безоговорочно поддерживал это мудрое решение Грободела, да и куда мне еще было деваться-то? Но хвала тем чистильщикам, что по собственной дурости выпали из кресел! Кабы не они, страшно даже подумать, чем в итоге все это могло бы обернуться для нас с Тиберием.
