Господин Щекельников мерил занятым у василиска взглядом казаков, потягивающих свои цигарки возле угольной корзины под противоположной стеной (он мог так часами вонзать в чужого человека свой гневный, заядлый взор) и не заметил, когда из глубин вестибюля, из-под арки лестницы появилась высокая фигура Николы Теслы. За длинным сербом топтался Степан вместе с еще одним седым очкариком. Тесла отослал их жестом руки в белой перчатке и искусно обошел Чингиза. Серб был в элегантном однобортном костюме, на плечи набросил черную шубу с отложным воротником. На расчесанных симметрично от центрального пробора волосах блестела помада, проскакивали светени и черные искры. За собой он оставлял угольно-черные послесилуэты, словно последовательность постепенно гаснущих астральных проекций; самые бледные послевидения еще стояли на лестнице, спускались на мраморный пол вестибюля и только-только поднимали радостно голову при виде неожиданного гостя.
— Мистер Бенедикт.
— Доктор.
Он широко улыбался.
— Так что.
— Да.
Тесла приглядывался с неподдельной симпатией, склонившись в позе опекуна.
— Вы болели.
— Плохо выгляжу.
— Уже лучше.
— Но.
— Так. И по глазам.
— Глазам?
Доктор коснулся обтянутым белой тканью пальцем нижнего века.
— Орган, поглощающий лучи тьвета…
— Ааа…!
То есть, он уже откачал тьмечь, в этом не было никаких сомнений. Из-за тела доктора выдвинулся квадратный Чингиз, пальцы его искали штык.
Серб добродушно глянул.
— А это кто? — спросил он все еще по-немецки.
— Не нравится мне это, — повторил про себя Щекельников, недоверчиво пялясь на худого серба.
— Что у него болит? — заинтересовался Тесла.
— Да здоровый он, здоровый. Вот только чрезвычайно подозрительный.
— Так?…
— Самый подозрительный тип и разбойник, которого удалось найти по эту сторону Байкала.
— И на что он вам?
— Ба! А кто же придумал со всеми этими тьвечками?
Тесла провел взглядом очередной обитый жестью ящик, который внесли с улицы запыхавшиеся носильщики.
— Тут такое дело, Степан и какой-то местный офицер, которого к нам приставили, очень опасаются шпионов и журналистов; якобы, представьте только, они могут сфотографировать императорские машины, в связи с чем возникнет какой-то скандал или чуть ли не политический крах.
— Нам надо поговорить наедине.
— Знаю.
— Машины.
— Мммм. А что, «машины»?
Таак, откачал тьмечь настолько, что рассеян как дитя.
— Все зависит, в каком состоянии они сохранились.
— В неплохом. Большая часть.
— И сколько это займет времени?
Тесла поправил шубу на плечах, сунул платочек поглубже в кармашек, затем развернулся на каблуке к меньшему чем он чуть ли не на голову Щекельникову.
— Он же нас подслушивает, — заявил он, изумленный явной наглостью прямоугольного разбойника.
— Все глядят, — подтвердило
— Ммм, время, время, да, сегодня мы должны начать вытаивать колодец. В таком случае, приглашаю в Новую Аркадию! Кристина обрадуется. А как только здесь устроюсь — как можно скорее заходите. Покажу вам… Впрочем… Но рад, рад вас видеть! Ах, — перескакивал он с одного на другое, — расскажу вам такое…
— На сегодня я уже договорился, может, завтра.
— На завтра, обязательно!
— Обязательно.
Тесла снова протянул руку.
— Нас не должны были бы видеть здесь вместе, — шепнул он, схватив рукой в перчатке обтянутую перчаткой руку.
— Тут уже, доктор, вы ничего не поделаете, — вздохнуло
Он кивнул.
Подняло трость.
— Господин Щекельников!
Чингиз насадил на свой шнобель мираже-стекла.
— Так видел
Лют их ебал, морду льдом засрал. Кто дороги пытает, на морозе сдыхает. Курва колода — материнская порода, курва горяча — папаша ебанул с плеча. На подобного рода поговорки и мудрости, густо приправленные уличной матерщиной, из уст Чингиза Щекельникова всегда можно было рассчитывать. Панна Марта никогда не допускала его выше первого этажа; спускалось от Белицких, а он ожидал в прихожей внизу. Здесь же с ним и прощалось. Не подавая руки, не кивнув головой, не буркнув хотя бы слова, он оборачивался спиной и совал кубические ладони в карманы двойного тулупа. Как-то утром спустилось в нижнюю кухню и застало его в компании двух здоровил Белицкого — они молча сидели втроем, сжимая в лапищах кружки с самогоном, мрачно пялясь перед собой. Единственная разница заключалась в том, что здоровяки не брились.