Едва тело Фебы коснулось кровати, он снова ворвался в нее, яростно пронзая, подхватив под бедра и приподнимая их при каждом толчке. Поначалу Феба пыталась противиться: повышенная чувствительность после испытанных ощущений вызывала боль, но вскоре ритмичные движения Уэста стали приятны, а затем и превратились в то, чего она желала, жаждала, без чего не мыслила жизни. Она извивалась и выгибалась ему навстречу, стремясь как можно глубже принять его в себя. Вот ритм изменился: Уэст стал совершать круговые движения бедрами, и, когда Феба поняла, что он вот-вот достигнет кульминации, ее накрыла новая волна спазмов. Он хотел отстраниться как раз в тот момент, когда она всей душой желала, чтобы он вторгся в нее еще жестче, еще глубже. Не раздумывая, она обвила его ногами и прошептала:
– Не выходи! Подожди!
– Феба, больше нельзя! Пора!
– Излейся в меня! Я так хочу. Хочу тебя…
Он замер, мучительно противясь искушению, а затем – каким-то чудом сумев выйти вовремя, – уткнувшись лицом в льняную простыню, издал свирепый рык.
Содрогаясь всем телом, задыхаясь, он скатился с нее, сел на край кровати, обхватил голову руками.
– Прости, – робко проговорила Феба.
– Знаю, – хрипло проговорил он и надолго замолчал.
Встревоженная, она положила руку ему на колено:
– Что случилось?
– Я так больше не могу, – с трудом проговорил он, не глядя на нее. – Думал, что справлюсь, но нет…
– Чем я могу помочь? – тихо спросила Феба. – Чего ты хочешь?
– Уехать завтра же. Я сойду с ума, если еще хоть день проведу с тобой.
Эдвард Ларсон вернулся из Италии через неделю после того, как Уэстон Рейвенел покинул поместье Клэр.
Ради детей Феба изо всех сил старалась вести себя как обычно, выполнять свои повседневные обязанности и изображать веселое расположение духа. В этом у нее был большой опыт. Она умела переживать потери и знала, что никакой потере ее не сломить. Как бы она ни была несчастна, Феба не позволяла себе расклеиться. У нее слишком много обязанностей, перед ней стоит слишком много задач, и одна из них – необходимость покончить дело с Эдвардом и его махинациями на должности душеприказчика. Хоть она и страшилась откровенного объяснения, но вздохнула с облегчением, когда Ларсон наконец вернулся в особняк Клэр.
Едва Эдвард вошел в гостиную, Феба почувствовала: он знает, что назревает беда. Он улыбался, был, как обычно, ласков и приветлив, однако от нее не ускользнуло напряжение в выражении его лица и острый пристальный взгляд.
– Ciao, mia cara![5] – воскликнул он и подошел ближе, чтобы ее поцеловать.
От твердого, сухого прикосновения его губ Феба внутренне содрогнулась и сказала, жестом приглашая его сесть рядом:
– Похоже, Италия пошла тебе на пользу – прекрасно выглядишь.
– Италия, как всегда, прекрасна! Джорджиана отлично устроилась на новом месте – позже расскажу подробности, – но сперва… Дорогая, до меня дошли некоторые тревожные новости, способные повлечь за собой весьма серьезные последствия.
– Верно, – без улыбки ответила Феба, – до меня тоже.
– Ходят слухи, что в мое отсутствие ты принимала здесь гостя. Ты великодушна и гостеприимна, дорогая, и, без сомнения, такого же отношения ждешь и от других. Однако общество – даже здесь, в деревне – и вполовину не так снисходительно к людям, как ты.
Покровительственные нотки, звучавшие в его голосе, не на шутку разозлили Фебу.
– Мистер Рейвенел приезжал сюда на несколько дней. Наши семьи теперь связаны родством, и я попросила у него совета насчет дел в поместье.
– И это была ошибка. Не хочу тебя запугивать, Феба, но ошибка очень серьезная. Этот Рейвенел – мерзавец худшего сорта. Всякая связь с ним губительна.
Феба глубоко вдохнула, чтобы успокоиться, и произнесла:
– Эдвард, мне не требуются лекции о благопристойном поведении. – И мысленно добавила: «Особенно от тебя».
– Это человек с безнадежно испорченной репутацией, пьяница, развратник…
– Ты ничего о нем не знаешь! – потеряв терпение, отрезала Феба. – Ни о его прошлом, ни о настоящем. Давай не будем его обсуждать, у нас с тобой есть куда более важные заботы.
– Я встретил его однажды на званом вечере. Он вел себя непристойно. Напился, шатался пьяный по дому, приставал к замужним дамам. Оскорблял всех, кто попадался ему на пути. В жизни не видел более вульгарного и отвратительного зрелища! Хозяин и хозяйка не знали, куда деваться от стыда. Несколько гостей, в том числе и я, из-за него покинули дом гораздо раньше, чем собирались.
– Эдвард, довольно об этом. Он уехал, и говорить больше не о чем. Пожалуйста, послушай меня…
– Может, он и уехал, но успел причинить тебе непоправимый вред. Ты слишком наивна, моя невинная Феба, и едва ли понимаешь, в какое двусмысленное положение себя поставила, позволив ему здесь остановиться. Люди уже истолковали происшедшее в самом дурном смысле, и мерзкие сплетни о тебе ходят по всему поместью. – Он сжал ее неподвижные руки в своих. – Так что нам с тобой необходимо обвенчаться безотлагательно: это единственный способ оградить тебя от позора.
– Эдвард! – резко перебила она. – Я знаю о Рут Пэррис и о маленьком Генри.
