— Хорошая идея — полсоверена, — поделился с Элизабет Питер. — Больше мы не увидим «мастера Томми», будь уверена. Устраивать в доме детский сад! Безумие.
Перо Питера скрипело. Элизабет нашла что-то интересное на полу.
— Четверть часа, — глянул на часы Питер. — Как я тебе и говорил.
Статья, над которой работал Питер, продвигалась медленно.
— Вот почему он отказался от шиллинга! — воскликнул Питер. — Хитрость, чистая хитрость. Хорошая идея — полсоверена. — И его смех встревожил Элизабет.
Но в тот вечер удача отвернулась от Питера.
— В «Прингле» все продали. — «Мастер Томми» появился на пороге с пакетами в руках. — Пришлось идти в «Боу» на Фаррингдон-стрит.
— Ага. — Питер не поднял головы.
«Мастер Томми» проследовал на кухню. Питер быстро писал, наверстывая упущенное время.
— Хорошо, — пробормотал Питер, улыбнувшись себе. — Отменная фраза. Она заденет их за живое.
Питер Хоуп работал, тогда как «мастер Томми», невидимый и неслышимый, выходил из кухни и уходил обратно, и внезапно Питера охватило странное чувство: словно он долго болел — тяжело болел, даже не подозревая об этом, — и теперь начал выздоравливать и более адекватно воспринимать окружающие его вещи. Эта комната с массивной мебелью, длинная, со стенами, обшитыми деревянными панелями, комната, дышавшая достоинством и гармонией старого мира… почему он ее забыл? Теперь она приветствовала его радостной улыбкой, как давний друг после долгой разлуки. Выцветшие фотографии в деревянных рамках на каминной полке, среди них — хрупкой женщины со слабыми легкими.
— Господи, благослови мою душу! — Мистер Питер Хоуп отодвинул стул. — Тридцать лет тому назад! Как летит время! Что же, получается, что мне…
— Вам селедку с головой? — спросил «мастер Томми», терпеливо ждавший, когда мистер Питер Хоуп оторвется от работы.
Питер очнулся и отправился ужинать.
Ночью ему пришла в голову блестящая мысль. «Действительно, как я мог не подумать об этом раньше? Сразу снимет все вопросы». И Питер погрузился в глубокий сон.
— Томми, доброе утро, — поздоровался Питер, садясь следующим утром за стол, чтобы позавтракать. — Это что?
С написанным на лице недоумением он поставил чашку обратно на стол.
— Кофи, — проинформировал его «мастер Томми». — Вы же сказали, кофи.
— Понятно, — кивнул Питер. — На будущее, Томми, если тебя не затруднит, учти, что по утрам я пью чай.
— Мне без разницы. — «Мастер Томми» пожал плечами. — Это ваш завтрак.
— Вот что я тебе скажу, Томми, — продолжил Питер. — Сегодня ты что-то неважно выглядишь.
— Я в порядке, — заверил его «мастер Томми». — Ничего у меня не болит.
— Ты, наверное, этого не знаешь, Томми, но болеть можно, даже не подозревая об этом. Я хочу быть уверенным, что человек, который у меня работает, абсолютно здоров.
— Если это означает, что вы передумали и хотите избавиться от меня… — Подбородок Томми взлетел вверх.
— Только учти, наглости я не потерплю! — рявкнул Питер, иногда демонстрировавший властность, удивлявшую его самого. — Если со здоровьем у тебя полный порядок, я с радостью воспользуюсь твоими услугами. Но с этим у меня должна быть полная ясность. Это обычай. — Питер уже что-то писал на листке блокнота. — Так делается во всех приличных домах. Сбегай по этому адресу. — Он вырвал листок и передал Томми. — Попроси доктора Смита прийти сюда до того, как он займется своими пациентами. Отправляйся немедленно, и не надо со мной спорить.
«Вот как следует разговаривать с молодежью… двух мнений тут быть не может», — сказал себе Питер, когда шаги Томми затихали на лестнице.
Услышав, как хлопнула наружная дверь, Питер прошел на кухню и сварил себе кофе.
Доктор Смит начинал жизнь герром Шмидтом, но разошелся во мнениях с правительством, в результате чего стал англичанином с очень консервативными взглядами. Огорчало его только одно: незнакомые люди при встрече принимали его за иностранца. Невысокий, толстый, с кустистыми бровями и седыми усами, выглядел он столь свирепым, что дети, увидев его, плакали, правда, только до того момента, когда он гладил их по головке и говорил «mein[3] малый друг» таким мягким и нежным голосом, что ребенок удивлялся, а с чего это он вдруг начал реветь? Он и Питер, неистовый радикал, за долгие годы сделались близкими друзьями, и каждый снисходительно презирал убеждения другого, не понимая, откуда они взялись у такого в остальном приятного во всех отношениях человека.
— И чем, по-тфоему, больна эта дефушка? — пожелал знать доктор Смит, входя в комнату. Питер огляделся, чтобы убедиться, что дверь на кухню закрыта.
— Откуда ты знаешь, что это девушка?
Глаза под кустистыми бровями округлились.
— Если она не дефушка, то зачем одефаться…
— Эту одежду ей дали, — прервал его Питер. — Я и хочу одеть Томми соответственно… после того, как узнаю, с кем имею дело.
И Питер рассказал о событиях прошлого вечера.
Из маленьких глаз доктора закапали слезы. Абсурдная сентиментальность друга больше всего раздражала Питера.
— Бедная малышка! — пробормотал мягкосердечный доктор. — Это профидение напрафило ее… или его, уж не знаю, кто у нас.