Платаны и березы обступили трактир и, все еще зеленея, склонялись над заросшими дорогами. Петлю дерна у стен усыпал белый сердечник, в сырых лощинах источали солнечный свет калужницы. Дрозды пели — громко, но невесело, как стали бы петь о разоренном гнезде. Даже с кузнечиками что-то стряслось: никогда еще не стрекотали они так жалобно.
Доска, зеленая, с позолоченной фигурой быка, висела на двух столбах, чуть покачиваясь от вздохов ветра. Медный колокольчик на покосившемся шесте покрыла плесень, вместо язычка была ржавая цепочка. Он звенел в давние времена, когда множество гостей садилось в седло, воспользовавшись ступенькой с ним рядом.
Что до трактира, он был огромным и утопал в тени высоких деревьев. Вокруг — на многие мили — тянулся старый Гардомвуд, древний лес с полянами и чащобами, ручейками и озерами, с увитыми мглой полянами, где кострища с треножниками, котлы, как у ведьм, шатры и ленты синего дыма рассказывали об углежогах и их бродяжьей доле.
«Золотой Бык» и его зачарованные окрестности напомнили мне увядающую Аркадию, чьи пастухи и пастушки предчувствовали конец лета. Это печалило, но я попал в сети меланхолии и пока не мог выбраться. Сгустились сумерки. Окончив прогулку, я возвратился в трактир. В гостиной стоял величественный кабинетный рояль. Он был расстроен, с голосом резким и жалобным, каким часто обладают старинные вещи. Я сыграл несколько баллад о Робин Гуде: о разбойнике и Малыше Джоне, о епископе Герфорда и сладком избавлении Робина. Вошла хозяйка с большим ноттингемским кувшином, полным белой сирени. Опустила его на железную подставку для дров и замерла, положив руку на спинку стула, слушая музыку. Я остановился. Она горько вздохнула. Я поднялся из-за рояля, уступая ей место. Эта женщина сгорбилась под тяжестью лет. Плечи ее опустились, лицо избороздили морщины, но большие серые глаза были ясными, а улыбка нежной и печальной.
— Благодарю вас, сэр, — сказала она. — Меня привлекла музыка. Никто не играл здесь с прошлого лета, когда у нас гостил лорд Джейк Инауслэд. Он любил сонаты и фуги, вещи почтенные, но не всегда радующие слух. Сыграйте мелодию, которую я смогу подхватить, которая западет мне в душу.
— Вы музицируете? — спросил я, отчасти надеясь услышать мотив, который нравился ей в юности.
— Нет. Не умею. Я была простой кладовщицей в аббатстве Мелбрук, и никто меня этому не учил.
Пока она говорила, девушка внесла в гостиную поднос для нагара и свечи. Бледная, высокая, гибкая, она не была прекрасна, но странная грусть в ее чертах поразила меня сильней любой красоты. Глаза, в ином случае совершенно непримечательные, были прозрачными, как глубокий ручей, в изгибе губ таилась горечь, длинные золотые волосы текли по спине. Она держалась прямо, но, казалось, еще не оправилась от тяжкой болезни. Когда девушка ушла, хозяйка заговорила вновь.
— Племянница у меня хрупкая, — сказала она, непонятно зачем выделив слово «племянница». — Здешний воздух не для нее.
— Разве она не отсюда? — спросил я.
— О нет! Она не без денег — отец оставил ей хорошее наследство. Два года назад она училась в монастыре Сестер Святого Винсента и Павла. Он стоит на холме, и равнины Гардомвуда только вредят ей.
Девушка появилась снова. На сей раз я отметил плавность ее движений, грацию утомленной богини.
— Тетя, — тихо сказала она, — я хочу прогуляться в лесу, отпусти меня. Я сделала все, что нужно. Служанки шьют на кухне.
Девушка прошла в дальний конец залы, где на гвозде, вбитом в деревянную панель, висел плащ розового шелка, отороченный горностаем. Она неторопливо надела его — длинные, узкие ладони белели, как снег. Завязала на горле широкие ленты, зажгла две свечи перед потускневшим зеркалом, вгляделась в его глубины, беззвучно шевеля губами, и удалилась.
— Вечно одно и то же, — сказала женщина. — Каждый вечер она уходит из дома и блуждает без цели.
— Возвращайся, Дина, — воскликнула она. — Возвращайся скорей.
Но слабый возглас растаял в пустых коридорах. Хозяйка поднялась, и, виновато пожелав доброй ночи, оставила меня одного.
Я сел на широкий подоконник за тяжелой портьерой. Перевод Religieuse Дени Дидро лежал на низком столике. Я взял его и вскоре забыл о времени: из всех прочитанных мною книг эта была самой восхитительной, самой болезненной, самой мрачной. Свет зажегся в конце аллеи у меня за спиной, луна показалась из-за деревьев. Когда она поднялась в небо — на половину их вышины, я вернулся к своей монахине — к двадцать второй странице второго тома, где прочел следующее: «После пары безделиц она сыграла еще несколько вещей, глупых, диких и бессвязных, как ее мысли, но, несмотря на недостатки исполнения, я поняла, что ее талант несравненно превосходит мой». Затем, скрытый от глаз на подоконнике, я уснул…
