Почти два месяца я провела в отелях на побережье Франции в компании единственной горничной, Бесси. Это успокоило мои нервы и разум и под конец, глядя в зеркало, я начала видеть не ту вымотанную, с серой кожей особу, в которую я превратилась, а здоровую тридцатишестилетнюю женщину с явно живым взглядом. Хотелось бы верить, что деньги, которые мы наскребли на этот отдых, были потрачены не зря.
Я переживала, что будет, когда мои спокойные дни окончатся, после того как получила от Уинстона письмо с просьбой присоединиться к нему в Каире на конференцию по Ближнему Востоку, где будут обсуждаться вопросы, важные для интересов Британии в этом регионе, а также решены послевоенные политические вопросы. Некоторое время я не отвечала, просто обдумывала приглашение. Когда я сочла, что достаточно окрепла, чтобы отправиться в путь, я составила план поездки в Египет. Жажда солнца и любопытство по поводу пирамид были слишком велики, а Уинстон пообещал долгий отдых. К тому же все будет за счет правительства, и потому финансовый груз оставшегося срока моего «лечения» не ляжет на наши плечи.
Он был ласков со мной с того момента, как мы поселились в роскошном отеле «Мена Хаус», где расположилась британская делегация. Пока готовили наши комнаты и распаковывали наши вещи, мы пили чай на веранде. Сквозь листья пальм, окружавших этот пышный отель, этот зеленый оазис в бескрайней пустыне, нам открывался эффектный вид на пирамиду Хеопса.
– Мопсу не хватало Котика, – тихо сказал Уинстон после того, как мы уделили должное внимание знаменитому строению. – И ее котятам тоже.
– А Котику не хватало Мопса, – ответила я, легонько поглаживая его по руке, – и котят тоже, – добавила я, хотя, произнося эти слова, поняла, как мало на самом деле думала о детях за эти два месяца, разве что ежедневно писала им письма. Даже Мэриголд мало занимала мои мысли. Что со мной не так? Или я бессознательно избегала мыслей о них из-за причиняемых ими беспокойств? Разве не должна мать постоянно думать о детях, будучи в разлуке с ними?
– Я обещаю, что эта поездка будет таким отдыхом, о котором говорил доктор Гомес, – сказал он, крепко держа мои руки, словно заключая соглашение. Я не знала, верить ли его обещанию. В прошлом он много раз клялся, что снизит свои требования ко мне и не будет срываться на мне, когда мои нервы сдавали так, что даже он замечал. Но он ни разу не сдержал своих обещаний.
Однако, как он и сказал, следующие дни не принесли ничего, кроме замечательных ужинов с политиками и археологами, и легкого тенниса с женами чиновников посольства. Уинстон просил лишь моего присутствия, но не помощи, и я с удовольствием встречалась со знаменитым полковником Т. Э. Лоуренсом[52], о котором столько слышала. Уинстон впервые представил мне Лоуренса, когда мы поехали посмотреть Сахару, и я не смогла поверить, что этот немногословный невысокий человек был тем самым харизматичным лидером, удержавшим арабов от объединения с немецкими войсками во время войны. Но во время нашего путешествия застенчивость слетела с него, и я увидела его глубокую связь с арабским народом и его отважную убежденность. Никто из нас не таков, каким кажется с первого взгляда, напомнила я себе. В конце концов, никто не видит, что мои нервы напряжены почти до предела за моей собственной невозмутимой внешностью.
После стольких лет под бременем мелочей рутинной жизни я начала снова чувствовать легкость и часть чего-то, что больше меня и моих собственных тревог. Поездка в Гизу усилила это ощущение, думаю я, щурясь на знаменитые египетские монументы песочного цвета – невозможно поверить, что они настоящие. Конечно, я видела картинки с Большим сфинксом Гизы и пирамидой Хеопса в школе и в газетах. Но картинка не передает всей реальности этих известняковых свидетельств мощи древнеегипетской цивилизации.
– В их присутствии чувствуешь себя маленьким, правда, Клемми? – спрашивает Уинстон.
Я едва слышу его за ревом верблюдов, так что он повторяет, и я отвечаю:
– Да, Уинстон.
Он делает знак нашему местному гиду, чтобы тот подвел его верблюда поближе к моему, и я, затаив дух, надеюсь, что Уинстон не соскользнет с этого костлявого создания, как уже было сегодня.
– Заставляет и твои труды казаться ничтожными. В конце концов, эти ребята простояли здесь Бог весть сколько тысяч лет. Сомневаюсь, что мои деяния проживут так долго, – добавляет он, когда подъезжает ко мне поближе, чтобы я могла слышать его как следует.
Я знаю, что Уинстон высказал мне самые большие свои страхи – что его жизнь не окажет длительного влияния на его страну. Он боится, что то предчувствие, которое он ощущал с самого детства о собственной значительной роли в будущем Англии, окажется пустым. Я открываю рот, чтобы успокоить его, но не успеваю, потому как вижу, что к нам приближается Лоуренс на своем верблюде. Уинстон не хотел бы, чтобы я выдала его тайные страхи.
