Хотя со смерти Мэриголд прошло девять лет, мое чувство вины не исчезло. Мы с Уинстоном пытались жить как жили, но горе поднимало свою уродливую голову в совершенно неожиданные моменты, и нам приходилось с ним бороться. Как и Диане, Рэндольфу и Саре, поскольку они свидетели нашей печали и сами пережили горе. Теперь я уверена, что бессознательно, не обсуждая это открыто, мы оба думаем, что еще один ребенок сможет облегчить наше отчаяние, и меньше чем через год появляется малышка Мэри, почти сразу же прозванная «Бутончик». Красивая, спокойная, с ровным характером, Мэри действительно стала нашим утешением.
Но после смерти Мэриголд я больше не доверяю себе ухода за детьми и больше не считаю безопасным полагаться на молодых гувернанток, чередой проходивших сквозь нашу жизнь. Я знаю, что мне надо найти верную, преданную душу, чтобы обеспечить благополучие моих детей. Когда я узнала, что моя кузина, Мариотт Уайт, дочь маминой сестры леди Мод, окончила курсы воспитателя и нянечки в почтенном Нортландском колледже, я попросила эту обедневшую аристократку, которая, как и мы с Нелли, всегда понимала, что ей придется самой зарабатывать себе на жизнь, поработать няней у моих детей. Слава Богу, она согласилась, поскольку, будучи профессионалом, она всегда знает свое место, но за эти годы она стала для нас куда больше, чем просто гувернанткой. Она стала частью нашего ближнего круга и, что еще важнее, крестной матерью Мэри и защитницей всех наших детей. Она стала нашей Моппет. Она заботится о них лучше, чем смогла бы я сама.
Но все же комфорта и облегчения, которые обеспечивает нам Моппет, порой недостаточно. Временами, когда наваливаются дела, и Уинстон постоянно требует моего внимания, желание сбежать – за границу или в какой-нибудь укромный уголок в стране – охватывает меня с головой. Я цепляюсь за конструкцию, которую создала, чтобы не пережить снова нервное истощение. Я говорю себе, что должна оставаться сильной, что у меня есть силы, чтобы возвести баррикаду против этой угрозы. И Рождество – важнейшая часть моей твердыни.
Настоящий шкафчик джинна забит под завязку рождественскими подарками, которые я готовила с лета. Теперь они запакованы, перевязаны ленточками и готовы для рождественского утра. Остается только закончить с последними украшениями и меню, чтобы этот семейный праздник стал лучшим в Чартвелле[58]. Он просто обязан быть таким.
Я спускаюсь по лестнице в поисках моей верной кузины Моппет или Наны, как порой ее зовут дети. Я чуть не сталкиваюсь по дороге с этой милой тридцатипятилетней женщиной. Несмотря на ее растущую полноту, она быстро идет своим резким шагом через вестибюль, явно погрузившись в мысли о детях.
– Ах, Моппет, я как раз тебя и искала. Не знаешь, остролист и плющ уже можно вешать?
Украшения дома – не ее забота, но никто не знает внутреннего механизма Чартвелла лучше Моппет, и ей нравится быть хранительницей всех знаний о Чартвелле, так что она не удивляется вопросу. Уинстон купил Чартвелл в сентябре 1922 года, после рождения Мэри. Мы всегда хотели купить сельский дом и активно искали подходящее строение и участок, но Уинстон купил его без моего ведома и согласия – единственное предательство с его стороны. Поначалу я была в таком бешенстве, что отказалась туда ехать. Как только я сдалась и согласилась, мой гнев только разгорелся. Да, я была согласна с Уинстоном, дом действительно стоял среди совершенно английских видов кентского Уилда[59], Саут-Даунса и травянистых склонов к северу от дома, выходивших к роднику, тому самому Чарту, который впадает в ручей, но сам дом был чудовищен. Его основание по слухам относилось ко временам Генриха VIII, и кто-то потом возвел на нем невзрачное викторианское здание. Когда мы начали – и еще не закончили – перестройку, чтобы сделать дом пригодным для проживания семьи из шести человек плюс обслуга, да еще с учетом будущих приемов, мы обнаружили серьезные проблемы с сыростью и с плесневым грибком, так что Чартвелл высосал из нас уйму денег и сил.
