– Входите, мистер Хопкинс, позвольте мне вам показать, – я подзываю жестом худощавого джентльмена, который, должна я себе напомнить, является вторым по влиятельности человеком в Америке. Со своими впалыми щеками и запавшими глазами он кажется настолько больным, что в его могущественность трудно поверить.
С того момента, как он вошел в нашу импровизированную столовую, я понимаю, что мистер Хопкинс еще жив лишь благодаря своей силе воли. Его тело измучено раком желудка, от чего он постоянно недополучает питательные вещества, оно давно предало его. В этот момент я решила постоянно угощать его деликатесами миссис Ландемар, чего бы это ни стоило, чтобы воспоминания о времени, проведенном с нами, осенял свет здоровья и доброжелательности. Вкусные супы, нежное мясо, свежие зеленые салаты, отличные сыры, коржи, густой кофе и редкие вина из собственных запасов Уинстона регулярно появлялись на ланчах и обедах, пока американец не стал светиться здоровьем, что невозможно в Белом доме с его печально известной плохой кухней, и я поклялась, что так и будет продолжаться все шесть недель его визита. Я применила параллельную тактику: во-первых, на его размещение – там всегда горел камин и под одеяло были положены бутылки с горячей водой. И, во-вторых, на наши воскресные поездки, постаравшись, чтобы мы жили в лучших английских загородных имениях в Дитчли-парк и Роналд Три в Оксфордшире. Ну и как он мог плохо думать о стране после таких угощений и уюта?
Уикэнд в Дитчтли прошел даже лучше, чем мы надеялись. Этот самый типичный сельский дом, который я сняла для мистера Хопкинса – тот еще подвиг в военное время – очаровал его и смягчил. Человек, которого мне описывали как грубоватого, даже вздорного, пришел в восторг, и мы провели два приятных вечера вокруг большого очага в Дитчли. И все же это баловство едва ли было самым важным аспектом нашего плана. В Лондоне мы пустим в ход главные компоненты нашего проекта по умасливанию американцев.
Позади меня, там, где должен быть слышен звук шагов по обломкам, царит тишина. Я вижу впереди спину Уинстона и двух сопровождающих его военных, но где, черт побери, мистер Хопкинс? Я оборачиваюсь, и вижу, что он стоит как вкопанный на куче обломков на месте бывшего входа в церковь, уставившись на изуродованные стены разрушенного храма. Он не верит глазам своим, его поражает сама мысль, что он может войти в это выгоревшую оболочку святого места. Он впервые сопровождает нас в одной из наших вылазок после блица, и он выглядит как контуженный, как разрушенные дома, мимо которых мы проходим.
Я возвращаюсь по собственным следам по грудам битого камня, где стоит в оцепенении мистер Хопкинс. Взяв его под руку, я говорю:
– Не подадите ли мне руку? По руинам трудно ходить, – б лагородство – сильная мотивация, как я узнала от Уинстона.
– И как часто вы совершаете такие вылазки, миссис Черчилль? – спрашивает он со своим протяжным американским акцентом, приходя в себя.
– Мы с Уинстоном выходим каждый раз, как расписание позволяет. Но я хожу одна в сопровождении представителей Красного Креста, конечно, каждую ночь, как бываю в Лондоне.
Он потрясен.
– И вы бродите по этим опасным развалинам каждую ночь?
Я останавливаюсь и смотрю ему прямо в глаза.
– Мистер Хопкинс. Британскому народу приходится каждую ночь переживать кое-что похуже, чем блуждание по развалинам. Они живут во всем этом и умирают. Блиц разрушает их дома, их школы, их церкви, – я обвожу вокруг рукой, – их семьи. Самое малое, что я могу сделать – быть свидетельницей этого разрушения. И еще создавать для них безопасные бомбоубежища, конечно.
– Бомбоубежища? – спрашивает он.
Он правда не знает о бомбоубежищах? И куда, по его мнению, деваются люди во время ночных бомбардировок? Конечно, для американцев угроза кажется невообразимо далекой, но к нам хаос приходит каждый вечер как по расписанию.
Пока я рассказываю Хопкинсу о бомбоубежищах, мы подходим к Уинстону. Шепчу ему на ухо об отклонении от маршрута, который мне хотелось бы сделать, и он отправляет одного из своих людей сопровождать нас. Пока мы идем к убежищу, которое, как я надеюсь, произведет глубокое впечатление на Хопкинса, я описываю этому американцу самый распространенный тип укрытия, сделанный из гнутых стальных листов, частью зарытых в землю. Такие бесплатно распространяет правительство, их устанавливают в частных садах в миллионах домов. Я объясняю, что поскольку в этих укрытиях Андерсона часто бывает невыносимо холодно и сыро, многие горожане предпочитают более прочные общедомовые укрытия вроде наземных длинных кирпичных или бетонных сооружений, построенных на тротуарах или рядом с домами, или подземные, часто в сильно укрепленных цоколях зданий.
– И, конечно, многие используют в качестве убежища метро, хотя мы специально этого и не санкционировали. Конечно, у каждого типа свои плюсы и минусы, – заканчиваю я.
Он уже почти справился с челюстью, но теперь его рот снова открывается.
– Откуда вы столько знаете об убежищах?
Я бросаю на него взгляд и прозаично отвечаю:
