К небесам вознеслись радостные крики, перекликаясь со звоном колоколов и барабанной дробью. В танцевальном зале зазвучали кларнеты, скрипки, гобои и многие другие инструменты.
Вдоль празднично украшенных стен с зеркалами стояли стулья, на них сидели нарядные дамы, обмахиваясь веерами, и оживленные джентльмены. Все пары находились на разных стадиях флирта. По паркету скользили танцоры. Неосведомленному зрителю могло бы показаться, что слуги и хозяева перемешались, забыв все правила приличия. Виночерпий и графиня, дворецкий и маркиза, работница и рыцарь, камердинер и виконтесса, прачка и лорд, сквайр и сеньора. Кухарка с голубой стекляшкой, сверкающей на шее, как сапфир, кружилась в объятиях лакея в туфлях на золотых каблуках и вывернутом наизнанку сюртуке. Царственная дама в золотых одеждах танцевала с престарелым экономом, кухарка в запятнанном фартуке — с упакованным в бархат герцогом, а баронесса отплясывала с кондитером. Хранитель винных погребов пригласил графиню Шеффилд, а обладатель мантии развлекался с дочерью садовника в темно-красных шелках. Все это выглядело шокирующе, хотя и делалось намеренно. Между полуночью и рассветом очень опасное время, когда может случиться все что угодно.
В эту самую долгую ночь вокруг бродила нежить. Точнее, неявные твари искали возможность навредить смертным, и считалось, что если они обманутся во внешности, не смогут узнать того, за кем шпионят, у них останется мало сил, чтобы делать ему гадости в течение года. Помня об этом, акробаты ходили на руках, размахивая в воздухе ногами с надетыми на них перчатками. Придворные шуты, одетые в костюмы птичек и бабочек, со звездами на головах появлялись то там, то здесь. Другие, с ног до головы обмотанные тканью, изображали земляных червей.
Служанка, молодая некрасивая девушка, в чьи повседневные обязанности входило выносить ночные горшки, была избрана королевой бала переодевания. Улыбаясь во весь рот, она восседала на троне Короля-Императора. На ее голове красовалась бумажная разрисованная корона, украшенная стекляшками. Эрсилдоун, обожая такие развлечения, устроил целый спектакль, упав перед девушкой на колени и предлагая ей поднос за подносом с разнообразными сладостями и вином. В деревенском наряде он выглядел этаким ухарем. Но его представление вскоре затмил лакей-призрак. В напудренном парике, в туфлях с длинными носами, которые цеплялись за каждый сколько-нибудь заметный выступ, он без конца падал на кого-то из гостей, конечно, не случайно. В конце концов, упав на королеву, призрак стал униженно просить прощения. Когда же та не простила, он попытался повеситься на веревке, свободный конец которой держал в вытянутой руке. Самоубийство не удалось, и несчастный снова стал умолять о милости. Королева не устояла и в знак прощения поцеловала призрака. Тот на радостях снял туфли и забрался на колени девушки. К великому сожалению, несколько деревенских парней подхватили его и бросили в толпу, которая стала передавать горемыку над головами по залу. Все остальные, не считая избранного общества, находили неприемлемым присоединяться к подобному развлечению. Еще одним популярным участником бала в круге избранных был «кубок». Изображать его считалось престижным, даже если выбор падал и не на члена их сообщества. В качестве шута человек получал право издеваться над гостями, и избежать сей участи невозможно, да большинство и не пыталось. Больше того, в новогоднюю ночь дотронуться до «кубка» считалось счастливой приметой.
Шут появился в юбке с фижмами, два слегка помятых пудинга засунул в лиф, еще два — в турнюр. Оказавшись у кого-нибудь за спиной, «кубок» отпускал ехидное замечание, потом, щелкнув каблуками, исчезал, лукаво подмигнув, пока жертва собиралась с мыслями. За ним бегала стайка детей.
В соседней комнате желающих перекусить ждал накрытый стол. Золото сверкало повсюду: на стенах, на тяжелых рамах картин, в орнаменте на потолке, в инкрустациях на стульях, на тяжелых каминных решетках. Вдоль стен в застекленных шкафчиках стояли фигурки из полудрагоценных камней. Через высокие открытые двери был виден освещенный сад. Около выхода, словно на страже, стояли изящные мраморные статуи и большие золотые вазы, полные белых лилий. Необыкновенной красоты хрустальная люстра освещала все это великолепие, а пол, начиная от Белой комнаты до восточной галереи, покрывали бесценные красные ковры с золотым узором.
Хранитель столового серебра, компенсирующий недостаток роста внушительным объемом, накладывал себе в тарелку горкой мусс из лобстеров и гусиный паштет. Около него подвыпивший дворецкий с лошадиным лицом демонстрировал замечательные фокусы перед толпой восхищенных пажей и привратников, устанавливая на голове башню из пустых тарелок. В конце концов сооружение со страшным грохотом рухнуло. Несчастный хранитель подпрыгнул и осторожно сдвинул с красно-золотого ковра осколки тарелок.
Оконфузившись, дворецкий разозлился и заорал:
— Это ты виноват, Фосетт! Ты помешал!
